БОЛЬШЕ НИКАКИХ СЕКРЕТОВ

КРУЗ

Я ненавижу себя за то, как мое тело реагирует на этого мужчину.

Его темные волосы в беспорядке от ветра, обрамляют глаза, пока он нависает надо мной. На нем термобелье с длинным рукавом, но его мощные предплечья по обе стороны от моей головы все равно отвлекают самым неподобающим образом.

Отвлекают от того, что я должна держаться за ненависть, которую к нему испытываю.

Если бы привлекательность была оружием, он был бы смертельным.

Хорошо, что я уже мертва внутри на данный момент.

— Да, — наконец признаю я. Моя киска сжимается, когда он снова трется об меня, полностью соглашаясь с этим утверждением. — Это единственное, что в тебе хорошее, — обязательно добавляю я.

— Не ври, — отвечает он, самоуверенный как всегда, с этой тупой гребаной усмешкой на лице.

— Кто бы говорил о вранье, — почти выплевываю я. Он перемещает одну руку вниз, сжимая мое бедро, перенося на меня больше своего веса. Моя решимость быстро тает.

Худшая часть? Мне нравится, как он врет. Это почти так же красиво, как его лицо.

Особенно когда он обещает позаботиться обо мне, обещает, что все будет хорошо.

Он целует мою челюсть, и я прерывисто выдыхаю.

— Нам нужно установить границы.

В моих словах нет жара.

— Я обожаю границы, — он проводит зубами по моему подбородку и смещается, чтобы пройтись по другой стороне, а когда добирается до верха, втягивает мою мочку в рот.

— Ты понятия не имеешь, что такое границы.

Я извиваюсь под ним, не потому что хочу, чтобы он остановился, а потому что едва выдерживаю это.

— Конечно, знаю. — Он целомудренно целует меня в губы и — к несчастью — я отвечаю, мои губы тянутся за его, когда он отстраняется. — Это те штуки, которые я очень хорошо умею игнорировать.

Его губы снова врезаются в мои, его язык раздвигает их и исследует мой рот, будто он ему принадлежит. То, как он целует, ранит что-то нежное внутри меня, и тут я понимаю, насколько это чертовски опасно.

Я обхватываю пальцами его горло и слегка отталкиваю его, ровно настолько, чтобы его губы не могли дотянуться до моих.

— Больше никаких поцелуев в губы, — ставлю я перед ним первую границу, прекрасно зная, что рано или поздно он ее переедет.

К счастью, пока он слушается.

Он смещается чуть ниже по моему телу и расстегивает мое пальто, разрывая его и задирая мою футболку.

Его большая рука обхватывает мои ребра.

— Можно поцеловать тебя здесь?

Он не ждет моего ответа; он просто опускает губы к нижней стороне моей груди и целует меня там — больше языком, чем чем-либо еще.

Он перемещает голову на дюйм ниже и повторяет процесс. К тому времени, как он добирается до моей тазовой кости, я так чертовски готова, что не смогла бы огрызнуться, даже если б захотела — а я не хочу.

Он всасывает мою чувствительную кожу, стягивая резинку моих леггинсов.

— А здесь, Круз?

Я запускаю пальцы в его волосы и крепко сжимаю у корней; ответ достаточен.

Эзра вводит меня в состояние, в котором я никогда не была до знакомства с ним, и это огромная часть того, почему я продолжала возвращаться за добавкой так долго. И поэтому сейчас, когда определенно не должна позволять этому случиться, рептильная часть моего мозга решает, что немного секса на почве ненависти может быть ответом.

Я по крайней мере заслуживаю оргазм за все дерьмо, через что он меня провел.

Но когда он закидывает мою ногу себе на плечо и смотрит на меня своими большими голубыми глазами, мне кажется, там есть нежность, которая говорит мне, что это секс на почве ненависти только для меня… потому что он меня вовсе не ненавидит.

А затем он проводит долгую, медленную линию языком от входа до клитора, моя голова падает на подушку, и я вообще не могу связно мыслить.

Это его план? Привезти меня на этот остров и вытрахать из меня всю дурь до подчинения? Если так, это работает.

Два толстых пальца изгибаются внутри меня, и он рычит от того, как моя киска сжимается вокруг них. Я не утруждаю себя сдерживать стон, срывающийся с губ. Он всегда умел подвести меня к краю быстрее, чем кто-либо другой.

Включая меня саму.

Его свободная рука забирается под край моей футболки. Я не ношу лифчик, потому что, ну, он не привез запасных. Интересно, почему бы это.

Он играет с моим соском, и я трусь о его лицо. На этот раз стонет он. Я знаю, это комбинация всех способов, которыми он касается меня сейчас, но именно звук, идущий из глубины его груди, и вид того, как он трется членом о матрас в поисках облегчения — будто он получает от этого не меньше моего — сотрясают мое тело дрожью.

Он не останавливается, пока я не начинаю уползать от него, физически не в силах вынести еще секунду его пытки.

Он ползет обратно по моему телу, как та змея, которой он и является, и я наконец прихожу в себя.

— Мы не будем трахаться, — говорю я бесстрастно.

Но он даже не вздрагивает от слов, которые должны были быть пощечиной.

Он просто целует мой лоб. Висок. Щеку. Уголок рта, так близко к моим губам, что я почти поворачиваю голову, только чтобы попробовать себя на нем.

Но затем он отстраняется, встает, поправляет свой толстый член в штанах, будто он сейчас не так похотлив, как я знаю.

— Что бы ни было достаточно для тебя, достаточно и для меня.

Это все, что он говорит, прежде чем повернуться и уйти.

Потеря его присутствия в комнате почти невыносима.

Но еще более невыносимо то, что когда я наконец отрываю себя от кровати, чтобы натянуть одну из огромных футболок Эзры для сна и выхожу на кухню заварить чай, я слышу его в душе… и судя по звукам, ему точно было недостаточно.

Он стонет от удовольствия, так громко, что я слышу с кухни, и как бы громко ни била вода в душе, думаю, он, наверное, оставил дверь открытой специально, чтобы я слышала.

Потому что он знает, что я буду это представлять.

Потому что он этого хочет.

Жар покалывает затылок, моя хватка на стойке усиливается, пока я заставляю себя сосредоточиться на чем угодно другом — на тусклом гуле холодильника, на слабом скрипе старых труб.

Но бесполезно.

Картина уже там, врезалась в сознание, непрошеная и невозможная для игнорирования.

Мои руки дрожат, пока я наливаю воду в кружку, и я отступаю обратно в спальню, чтобы выпить ее перед сном.

Последняя мысль перед тем, как наконец заснуть — что я не уверена, что чего-то, что он дает, когда-либо будет достаточно.

Если есть что-то, чего я всегда буду хотеть больше, независимо от обстоятельств, так это его.

🌊

В коттедже тихо, единственный звук — слабое потрескивание догорающего в очаге огня, доносящееся через открытую дверь спальни.

Я открываю глаза, голова еще кружится от остатков беспокойного сна, и обнаруживаю себя окутанной теплом.

Рука Эзры тяжело лежит на моей талии, его тело прижато к моему.

Его дыхание ровное, тихие струйки воздуха касаются моего затылка.

Жар от камина в сочетании с тяжестью его присутствия не дает пошевелиться.

Не дает думать.

Не дает дышать.

Я должна оттолкнуть его.

Я должна быть в ярости, что он так близко ко мне без разрешения. Он спал на диване каждую ночь с тех пор, как мы здесь, так что я не понимаю, почему он принял это решение сейчас.

Что бы ни случилось между нами несколько часов назад, это не значит, что я хочу такого.

Но вместо этого я остаюсь совершенно неподвижной, мой взгляд прикован к пляшущим в камине языкам пламени, видимым через открытую дверь спальни.

Потому что правда в том, что мое тело узнает его раньше, чем мой разум успевает запротестовать.

Потому что, несмотря ни на что, несмотря на гнев и недоверие, это самое естественное в мире.

Потому что часть меня не хочет покидать этот кокон тепла, который он создал вокруг меня.

Мои глаза скользят вниз по его груди, частично обнаженной там, где одеяло сползло. Мерцающий свет пляшет на его коже, освещая клеймо, выжженное на ней, извилистые линии рубцовой ткани, тянущиеся по твердым мышцам, резко выделяющиеся на фоне жара его кожи. Это отметина, которая всегда меня тревожила, что-то жестокое и преднамеренное, рана, ставшая постоянной.

Я замечала ее раньше, но не понимала, что она значит. Помню, как спросила в первый раз, как он едва взглянул на меня, отмахнувшись, будто это пустяк. «Мой отец был психом», — пробормотал он, прежде чем увести разговор в другую сторону. Его тон ясно дал понять, что это все, что он готов мне дать.

К тому времени я привыкла к его уклончивости. Привыкла к тому, как он перенаправляет разговор, закрывая двери прежде, чем я успеваю их открыть. И я позволяла ему. Я никогда не давила, не допытывалась, потому что тогда я думала, что держать его рядом означает не просить слишком многого. Я думала, что если дать ему пространство, если подождать, он, возможно, когда-нибудь впустит меня.

Но теперь, зная все об «Ассамблее», о той власти и насилии, что движутся в тени, формируя жизни, хотите вы того или нет, пазл начинает складываться.

Медленное, тревожное чувство закручивается в животе, и прежде чем я успеваю себя остановить, мои пальцы тянутся к приподнятым линиям клейма.

Я ожидаю, что он вздрогнет, отодвинется, как всегда, когда кто-то подходит слишком близко. Но нет.

Вместо этого он шевелится, его вдох прерывает тишину, дыхание перехватывает. Его глаза распахиваются, тяжелые со сна.

Он застает меня на полпути, моя рука застыла на его груди. Жар исходит от его кожи, но я едва чувствую его из-за напряжения, сгустившего пространство между нами.

Мгновение мы оба молчим.

Воздух густой, заряженный, гудящий.

— Это… клеймо, — тихо говорю я, будто констатация очевидного как-то сделает этот момент менее опасным, менее интимным.

Его взгляд не дрожит, не отводится от моего. Он позволяет мне смотреть. Позволяет касаться.

— Верно.

Его голос ровен, бесстрастен. Будто он решил, что теперь — наконец — он расскажет мне все, что я захочу знать.

Больше никаких секретов.

Мое сердце пропускает удар при этой мысли, вспышка чего-то, чему я отказываюсь давать имя, и я заталкиваю надежду куда-то глубоко.

Было бы глупо так думать.

Я сглатываю, мои пальцы все еще задержались на шраме. Мысли лихорадочно ищут, что сказать, что-то, что не заставит меня звучать так, будто мне не все равно.

— Это… это было больно?

Глупый вопрос. Наверное, самое тупое, что можно спросить. Но я не знаю, что еще сказать, и не хочу, чтобы он замолкал.

Кривая улыбка трогает его губы, но в ней нет веселья. Только что-то темное. Пустое.

— А ты как думаешь?

Я колеблюсь, прикусывая щеку изнутри. А затем, еще тише:

— Зачем ты это сделал?

Вопрос повисает между нами, тяжелее предыдущих. Он слышит, о чем я спрашиваю на самом деле — зачем клеймо, зачем эта жизнь, зачем все это?

И мне кажется, он может действительно ответить.

Я хочу знать, почему он вообще связался с «Ассамблеей» — что может заставить человека пойти по этому пути, что может заставить остаться.

Его челюсть сжимается, и на секунду я думаю, он снова отмахнется, оттолкнет меня полуправдой и молчанием.

Но затем он двигается.

Откидывается на подушки, его рука все еще обвивает мою талию. Все еще держит меня.

— У меня не было выбора, — наконец говорит он, голос хриплый, будто слова с трудом выходят наружу. — Мне было четырнадцать. Это было частью моего многолетнего посвящения.

Мое сердце сжимается.

Четырнадцать — это так чертовски мало.

Он выдыхает, глаза устремляются в потолок, будто он может убежать от того, что будет дальше.

— Это было не только это, — продолжает он, указывая на клеймо. — Были… другие вещи. То, о чем я не люблю говорить. — Он замолкает, челюсть ходит ходуном. — То, о чем не могу говорить. То, что держит меня привязанным к ним. — Его глаза встречаются с моими, темные и затененные, целая жизнь невысказанного свернулась в них. — Меня заставляли делать многое в этой жизни, morte mea.

И даже не уточняя, не произнося худшее вслух, я понимаю.

Я чувствую это по тому, как напрягается его тело, по тому, как он все еще ждет, что я отодвинусь. Что меня стошнит от отвращения.

Но я не двигаюсь. Я просто смотрю на него, пытаясь собрать воедино того мальчика, которым он был, и мужчину передо мной, того, кто думает, что у него нет выхода.

И я ненавижу это.

Я ненавижу «Ассамблею».

Я ненавижу тех, кто это с ним сделал.

И больше всего я ненавижу, что он все еще считает, что принадлежит им.

Уязвимость в его голосе пронзает меня, сдирая слои высокомерия и безразличия, которые он всегда носил, как броню.

Теперь я вижу за всем этим, вижу мальчика, у которого никогда не было выбора.

И я ненавижу, что никогда даже не задумывалась об этом до сих пор.

Я ничего не говорю, не пытаюсь заполнить тишину пустыми словами, которые ничего не изменят. Вместо этого я придвигаюсь ближе, кладу голову ему на грудь, слушая ровный ритм его сердцебиения.

Он не отталкивает меня. Он не напрягается.

Он просто притягивает меня ближе, руки сжимаются вокруг меня, будто он боится отпустить.

И, возможно, мне следовало бы бояться того, что это значит. Того, что меняется между нами, превращаясь во что-то новое и первозданное.

Но я не боюсь.

Интересно, теперь все будет именно так — сохранится ли эта открытость, теперь, когда самые страшные тайны раскрыты.

Я позволяю себе надеяться на секунду и задаюсь вопросом, сколько еще он мне расскажет.

И сколько еще я сама хочу знать.

Что-то перестраивается в моем мозгу, постоянное ужасное чувство в животе разворачивается, переходя во что-то совершенно иное.

Мы засыпаем так, переплетенные перед камином, ветер завывает за окнами, пока угли в очаге медленно угасают.