Я ДОЛЖНА БЫЛА СКАЗАТЬ ЕМУ, ЧТО НЕНАВИЖУ ЕГО ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ НАЗАД

КРУЗ

Я устраиваюсь в одном из огромных свитеров Эзры, мягкая ткань касается голых бедер. От него пахнет им, и я пытаюсь игнорировать, как сильно мне нравится этот запах, но не могу удержаться, чтобы не закрыть кулак рукавом и как бы невзначай не поднести к носу и вдохнуть… наверное, намного чаще, чем допустимо, будто мне вообще стоит это делать.

Мои мокрые волосы липнут к плечам, холодные капли воды стекают по спине, и я стону от их состояния — полная катастрофа. Моим локонам нужно гораздо больше внимания, чем тот базовый шампунь и кондиционер, которые захватил Эзра, но я не могу винить его. Мы были немного заняты тем, чтобы не умереть, когда попали сюда. Между непослушными локонами и гробом я выбираю пушистость.

Не то чтобы у меня был большой выбор в плане одежды — он тоже не подумал захватить мне гардероб, прежде чем утащить на этот уединенный остров.

Мне не хочется признаваться себе, как сильно мне на самом деле нравится носить его одежду, и уж точно я никогда не признаюсь в этом ему.

Те немногие вещи, что он привез для меня, либо грязные, либо промокшие.

Эзра соорудил ведро с ручной центрифугой, которую нашел в сарае смотрителя, и мы развешиваем все на веревке, протянутой через гостиную. Огонь в камине сушит одежду быстрее, чем ледяной ветер снаружи.

Это примитивно, конечно, но работает. Прямо сейчас мои последние леггинсы и свитер мягко колышутся на веревке, а между ними висит черная толстовка Эзры. Вид нашей одежды вместе вызывает во мне что-то странное — что-то нежное и тревожное одновременно.

Будто мы просто два человека, живущие одной жизнью, сушащие белье тихим вечером, вместо того, чем это является на самом деле.

Мои пальцы скользят по рукаву его толстовки, когда я прохожу мимо, и меня атакуют воспоминания. Эзра, стягивающий промокшую рубашку на пуговицах после того, как мы попали под шторм однажды ночью, ворчащий, что мне нужно было выбрать живописный маршрут. А затем то, как его руки сжали мою талию, когда мы скользнули в бассейн в том отеле, наша одежда осталась забытой на плитке, прилипая к влажной коже, когда мы наконец, спотыкаясь, добрались до кровати.

Я отгоняю эту мысль, отворачиваясь от веревки. Это было в другой жизни. И мы больше не те люди.

У него два стиля: сексуальный библиотекарь в свитере крупной вязки или серые спортивные штаны и толстовки.

Я еще не решила, какой мне нравится больше.

Его татуировки, выглядывающие из-под воротника, делают все, что он носит, слишком привлекательным.

Уф.

Ужин сначала проходит в тишине, только звук вилок, скребущих по тарелкам, и редкое потрескивание огня. Эзра сегодня приготовил рис и бобы, и даже несмотря на то, что мы ели одно и то же много раз из-за отсутствия выбора, это на удивление очень вкусно.

Мы ужинаем вместе так каждый вечер. В каюте не так много места, чтобы кто-то из нас мог держаться подальше от другого. У меня такое чувство, что он бы и не позволил мне отойти далеко, в любом случае.

Каюта сегодня кажется меньше, интимнее, и я не могу решить, успокаивает это или душит.

Уверена, это потому, что мы почти трахнулись, и мысль об этом заставляет кожу гореть, а в животе все переворачиваться.

Эзра сидит напротив меня, свечи посередине стола отбрасывают мягкие тени на его лицо, делая черты еще более выразительными.

Может, дело в тишине, растянувшейся между нами. Может, в том, как его колено продолжает касаться моего под столом, и как никто из нас не отодвигается. Напряжение, витавшее с тех пор, как мы сюда попали, не исчезло. Оно просто сидит между нами, тихое и нетерпеливое, ожидая, когда кто-то из нас сдастся.

Его пальцы барабанят по краю тарелки, и затем, без предисловий, он поднимает на меня взгляд.

— Хочешь сыграть в правду или действие?

Его тон легок, но взгляд тяжелый.

Я приподнимаю бровь. Я знаю, к чему это идет.

— Мы что, двенадцатилетние?

Он откидывается на спинку стула, его губы изгибаются в усмешку.

— Что, страшно?

Каждый раз, когда он усмехается, я теряю очки IQ. Скоро буду слишком тупа, чтобы понимать, насколько он опасен.

— О, я тебя умоляю. Мне не страшно.

Мне очень страшно.

— Тогда докажи, — бросает он вызов, дразня.

Должно быть легко держаться за свою злость, помнить о границах, которые он пересек, о жизни, из которой он меня вырвал. Но здесь, в окружении лишь моря и его секретов, льющихся быстрее, чем песок сквозь пальцы, мои причины ненавидеть его, кажется, рушатся.

Я не могу контролировать то, что пробуждается во мне, пока мы заперты на этом острове — похоть, любовь или ужасающая правда, что я начинаю забывать, почему считаю что-то из того, что он сделал, неправильным.

Я знаю, зачем он это делает. В первую ночь, когда мы оказались в постели вместе, мы играли в «Правду или действие». Это началось как шутка, способ проверить границы друг друга, но превратилось во что-то совершенно иное.

В распутывание. В медленное, мучительное сдирание стен до тех пор, пока между нами ничего не осталось. Только кожа, дыхание и та правда, которая приходит только тогда, когда тебе больше негде прятаться.

Или я так думала.

Теперь он использует это снова. Но я не знаю, чтобы сломать меня или притянуть ближе. Может, и то, и другое понемногу.

Его глаза вспыхивают чем-то опасным. Он всегда был таким, превращая простейшие вещи в игру, правил которой я никогда не знаю, пока не становится слишком поздно. И все же я все равно играю.

Я фыркаю и скрещиваю руки, притворяясь, что пульс не бешеный.

— Ладно. Правда.

Его усмешка исчезает, и на секунду он выглядит слишком серьезным.

Затем он открывает рот.

— Кто-нибудь еще заставлял тебя кончать так сильно, как я?

Конечно, он сразу перейдет к такому. Я даже не утруждаю себя сопротивляться желанию закатить глаза, но когда отвечаю, решаю быть честной.

У меня есть пара вопросов, которые я хотела бы задать ему самой, и если я хочу честности, знаю, что сначала нужно быть честной с ним.

— Нет, — признаю я, щеки теплеют под его неумолимым взглядом. — Даже близко.

Он неуверенно кивает, будто ожидал ответа, но не был уверен, что я скажу это вслух. Выражение его лица — чистое мужское самодовольство.

— Твоя очередь, — огрызаюсь я, отчаянно желая сменить фокус, вернуть хотя бы малую толику контроля. — Правда или действие?

— Правда, — отвечает он без колебаний.

Я делаю паузу, взвешивая варианты, тщательно обдумывая вопрос. Это мой шанс поддеть трещины, заглянуть в места, которые он держит запертыми.

— Почему ты никогда не пытался уйти из «Ассамблеи»?

Челюсть Эзры сжимается, мышца подергивается, пока тишина растягивается между нами. На мгновение я думаю, что надавила слишком сильно и слишком рано, что он сейчас отгородится, как всегда, потому что я даже не потрудилась подойти к этому аккуратно. Но затем — медленно, обдуманно — он выдыхает, напряжение в плечах спадает ровно настолько, чтобы я поняла, как много он на самом деле нес.

— Это не так просто, — говорит он наконец, голос хриплый, с оттенком чего-то близкого к сожалению. — Но я пытаюсь сейчас.

Я не ожидала этого.

Мне стоит оставить это. Перейти к другому вопросу, что-то полегче, что-то безопаснее.

Но не могу.

— Как ты пытаешься? — мягко спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.

Он говорит не сразу. Его взгляд перескакивает на пламя свечи между нами, наблюдая за медленным, мерцающим танцем огня, будто в нем скрыт ответ, который он ищет. Когда он наконец выдыхает, это резко, будто выдавливает что-то, что он держал взаперти слишком долго.

Если «Ассамблея» настолько опасна, насколько я знаю, я могу потерять его навсегда.

Мысль о мире без Эзры Биркнера заставляет грудь болеть.

Он отводит взгляд, пальцы впиваются в край стола, будто это единственное, что удерживает его на месте.

— Никаких дополнительных вопросов, — говорит он едва громче шепота. — Но просто знай, что наш маленький отпуск здесь — это больше, чем просто...

Он замолкает, его слова подразумевают так много, даже не заканчивая предложение.

Я тянусь к стакану с водой, пытаясь переварить все, пытаясь сложить вместе части пазла, которые все еще не сходятся.

— А Куинн? — спрашиваю я, в голосе густая нерешительность. Я должна знать, и сейчас самое время давить на ответ. — Ты не...

— Я не причинял ей вреда, — перебивает он, его тон тверд, непоколебим. — Я бы никогда так не поступил. То, что случилось с нашей семьей, со Стю... это был не я.

Наша семья.

Слова падают тяжело, переворачивая что-то внутри меня.

Челюсть Эзры сжимается.

— Я думаю... — Он замолкает, его взгляд мельком касается моего, будто взвешивает, стоит ли продолжать. — Стю слетел с катушек. Дальше, чем я когда-либо ожидал, и мне не стоило доверять ему что-то настолько важное. — Его голос падает еще ниже, едва слышен. — Я никогда не совершу такой ошибки снова. — Я почти чувствую вес того, что он несет в своих словах. — И я никогда не прощу себе этого, — добавляет он.

Вместо этого я медленно выдыхаю, пальцы сжимаются вокруг стакана, пытаясь осмыслить все это.

Признание Эзры висит в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Я могла бы давить на него дальше — наверное, стоило бы — но что-то в том, как он сейчас выглядит, останавливает меня. В его глазах тяжесть, что-то глубже вины или сожаления. Он выглядит... уставшим. Будто он слишком долго сражался в битвах, которых никто не видит, и усталость от этого наконец начинает проявляться.

Я ерзаю на стуле, сглатывая ком в горле.

— Что теперь? — спрашиваю я, тише, чем намеревалась.

Его пальцы легко барабанят по столу, челюсть сжимается.

— Теперь? — Он выдыхает, качая головой. — Теперь мы выживаем.

Что-то в его тоне заставляет кожу покалывать.

Это не страх — не совсем. Это тихий ужас, который приходит со знанием, что худшее еще не закончилось. Что бы ни преследовало нас, оно не перестало гнаться.

Я должна быть в ужасе. Может, я и есть. Но когда он смотрит на меня, что-то внутри успокаивается.

Я не знаю, ошибалась ли я насчет него. Начинаю думать, что, может, мне хочется ошибаться.

Я позволяю воздуху сместиться между нами. Позволяю ему осесть.

А затем заставляю свое выражение оставаться нейтральным.

— Правда или действие?

Его глаза слегка сужаются от смены моего тона, выражение настороженное.

— Я думал, моя очередь.

Я пожимаю плечами, притворяясь невинной.

— С каких это пор я следую правилам?

Я смотрю, как его кадык дергается, когда я сокращаю расстояние между нами, его взгляд перескакивает на мой рот, прежде чем снова встретиться с моими глазами.

Мне следовало бы продолжать давить, требовать больше ответов, пока он в таком уязвимом, беззащитном состоянии. Но я не делаю этого.

Потому что я вижу это — как напряглись его плечи, как его пальцы выбивают неровный ритм по столу, будто он готовится к следующему неизбежному удару. Он дал мне столько, сколько готов был дать сегодня, и если я надавлю слишком сильно, могу потерять ту малую территорию, что завоевала.

И, может, дело не только в этом.

Может, я просто не хочу больше сидеть в этой удушающей тишине, тонуть в правдах, от которых голова идет кругом. Может, мне нужно вернуть немного контроля, наклонить чашу весов в свою пользу, прежде чем я начну чувствовать слишком много — прежде чем позволю себе верить слишком сильно.

Так что я меняю игру.

Энергию.

Нас.

Эзра наклоняется вперед, опираясь локтями на стол.

— Действие.

То, как он это говорит, говорит мне, что он закончил говорить и слишком взволнован тем, что будет дальше.

Словно он уже знает.

Я — тоже.

Я сглатываю, сердце колотится.

— Поцелуй меня, — шепчу я, слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Его глаза темнеют, и на мгновение я думаю, он откажется.

Как будто он вообще когда-либо отказывался.

Но затем он встает, пересекая крошечное пространство между нами в два шага.

Он нависает надо мной, обхватывая мое лицо одной рукой, другая лежит на спинке моего стула, пока он наклоняется. Его губы касаются моих с нежностью, от которой захватывает дух.

С нежностью, которую я еще не испытывала от него — или от кого-либо еще — до этого момента.

Внешний мир перестает существовать, и впервые с тех пор, как мы попали на этот остров, я чувствую что-то кроме страха или злости.

Я чувствую себя живой.

Он просовывает руку под мою и обхватывает предплечьем мою верхнюю часть спины, поднимая меня со стула, будто я ничего для него не вешу.

То, как он мной командует, всегда на меня действовало, и, честно, я устала бороться с тем, как сильно я его хочу.

Кто знает, что будет? Что выйдет из ситуации, в которой мы оказались?

Я не знаю всех деталей того, что происходит, но я знаю, что случилось с моей лучшей подругой в прошлом году, и я знаю, что он привез меня сюда не просто так.

Есть большая вероятность, что ни один из нас не вернется на материк живым, если учесть то немногое, чем он со мной поделился.

Почему бы не извлечь максимум из ситуации, пока есть возможность?

Если ничего другого, я хотя бы согреюсь на несколько минут.

Я обвиваю ногами его талию, и он несет меня к стойке, усаживая мою задницу на край.

Он целует меня яростнее, чем когда-либо в прошлом, будто наказывает.

Будто любит меня и злится из-за этого.

И я отвечаю так же хаотично, потому что, блять, я тоже.

Его большая рука скользит вверх по моему бедру и под край его футболки, что на мне.

Он сжимает горсть моей задницы и замирает, отстраняясь и прижимаясь лбом к моему лбу, его дыхание горячее на моем лице.

— Малышка. — Боже, как жар разливается в животе, когда он так меня называет. Он называл меня по-разному за время, что мы знаем друг друга, но никогда так. Это почти слишком мягко для его уст. — Без трусиков? — спрашивает он, снова целуя меня медленно, придвигая ближе к краю и потираясь своим большим членом о мое лоно.

— Ты прекрасно знаешь, что не привез их, — отвечаю я между жаркими поцелуями.

Он усмехается в мои губы, и мне хочется законсервировать чувство, которое это вызывает, чтобы возвращаться к нему, когда мы неизбежно снова отдалимся.

— Ага, — говорит он, целуя меня снова, долго и медленно. — Я знаю.

Он действительно подчеркивает это, сжимая мою задницу немного слишком сильно.

Он перемещает руку поверх моего бедра, проводя большим и указательным пальцами по складке у него, прежде чем просунуть большой палец между моих ног.

Он погружает его в меня, затем проводит им вдоль моей щели и кружит вокруг моего клитора, простанывая мне в рот, когда делает это. Мои бедра дергаются, и мне нисколько не стыдно за то, насколько я нуждаюсь в этом мужчине.

— Ты можешь ненавидеть меня, morte mea, — он вводит и выводит свой большой палец. — Но твоя киска обожает, когда я внутри нее.

— Слышал когда-нибудь о сексе по ненависти? — спрашиваю я, жадно освобождая его член из штанов и один раз сжимая его.

Он прокладывает себе путь между моих ног и пристраивается у моего входа.

— Конечно, — рычит он, врываясь в меня, сильно. — Продолжай, блять, убеждать себя, что это именно то, что происходит.

Если я думала, что он целовал меня так, будто был зол, это ничто по сравнению с тем, как он трахает меня.

Словно пытается доказать: если я считаю, что это секс по ненависти, он покажет мне, каково это на самом деле.

И, черт возьми, как же я много теряла.

Мне следовало сказать ему, что я ненавижу его, еще несколько месяцев назад.

Его пальцы впиваются в мои бедра, сжимая так сильно, что кажется, он может добавить к тем синякам, что все еще усеивают мое тело.

Он трахает меня так яростно, что полки на стене за моей спиной трясутся, а посуда, сложенная на них, гремит друг о друга, некоторые опасно кренятся к краю.

Он гонится за своей разрядкой, и только после этого я, запинаясь, говорю:

— Э-Эзра. Ты должен выйти.

Слова выходят сбивчиво. Нерешительно.

Его большой палец возвращается к моему клитору, кружа именно так, как нужно. Мое тело и разум поглощены им без остатка.

— Мне нужно, чтобы ты была полна мной. Всегда. Так полна, чтобы не могла думать ни о чем другом.

Его слова подталкивают меня за край, и черт возьми, если я тоже этого не хочу. Любые другие протесты, что у меня могли быть, умирают на губах, когда я почти отключаюсь от того, как сильно он заставляет меня кончить.

Раньше я думала, что он хорош в сексе, но спустя пару недель с ним я пришла к печальному осознанию, что это так чертовски хорошо просто потому что это он.

Эта правда остается, даже сейчас.

Моя голова запрокидывается, и его свободная рука скользит вверх по моей спине, сжимая основание шеи, пока его губы неуклюже двигаются по моей открытой шее.

Он входит в меня в последний раз, его таз прижимается вплотную к моему. Почти больно быть полностью полной им.

— Блять. — Его тело сотрясает дрожь, и я наслаждаюсь тем фактом, что это я с ним это делаю. — Эта киска создана для моего члена. Никогда, блять, больше не смей держать ее от меня подальше.

Все, что я могу — кивать, соглашаться и целовать его.

Потому что как бы мой мозг ни хотел бороться с ним на каждом шагу, мое тело и сердце никогда не будут принадлежать никому другому.