В сознание приходила несколько раз, но каждое пробуждение было хуже предыдущего.

Я плавала на волнах тумана, вплывая и выплывая сквозь темноту и серость бытия. Было очень холодно. Рук я практически не чувствовала, они болтались где-то бесконечно далеко внизу. Потому что они стали длинными плетями, свисали веревками и непонятно, почему не цеплялись за траву и корни.

Возможно, потому что никакой травы не было. Была только стылая, мерзлая земля, и мои руки, несмотря бесконечность, до неё не доставали.

Ногу я давно перестала чувствовать, там была пустота. На месте ноги второй был кусок льда, который колол иглами. Те пробивались в мою несчастную конечность и погружались в и без того израненную плоть.

Александр шел ровно, так что меня практически не трясло. И пел. Что-то бесконечно лиричное, наверное, о любви.

* * *

В следующее прояснение сознания я, кажется, что-то говорила.

— Пулемёт! Зачем мы бросили пулемёт?

— Оля, прости, но я мог нести или тебя, или пулемёт. Я выбрал тебя!

— Он такой красивый. Блестящий!

— Честное слово, ты тоже!

— Я хочу его! И гранату. Так жаль, что те две мы потеряли. Они красиво горят.

— Бредит, — с пониманием произнесла тётушка в косынке с добрыми глазами. — Вот и моя Бурёнка перед смертью мычала, жалобно так...

— Про пулемёт? — немного зло спросил Александр.

— Да нет, откуда корове в пулемётах разбираться?!

— Действительно. Ладно. Хорошо! Я подарю его тебе на день рождения!

— Обязательно! С лентой!

— Хорошо. Привяжу розовую!

— С патронной лентой!

Александр закатил глаза, а добрая тётушка вкатила мне укол в бедро. Стало больно.

— Бурёночке, правда, не помогло.

— Тогда зачем вы её мучаете?! Вы точно врач?

— Вообще-то да! У меня диплом Троицкой ветеринарной школы! Между прочим, я крупный рогатый скот на отлично сдала!

Александр застонал так, словно у него разом заныли зубы:

— Оля никак не тянет на крупный скот! Вы уверены в лечении?

— Твоя правда, милый, но я дозу на поменьше пересчитала, как для козы! Не переживай!

А мне стало немного теплее, и опять наступила темнота.

* * *

Иногда темнота переругивалась:

— Вы уверены?

— Конечно, милый, не переживай. Я хоть про кошечек-собачек и прогуляла, любовь у меня тогда случилась великая, да только к экзамену всё равно зубрить пришлось. Никак комиссии было не доказать, что не будем мы тут в селе собачек лечить, отстреливаем, как заболела!

— Сурово, Мария Петровна.

— А то, кто ж будет лекарства дорогие на собак да кошек тратить, вон, их в каждом подворье по пучку на метр. То ли дело коровы. Вот про них всё тебе могу рассказать! И анатомию, и болезням каким подвержены, а!

— Но так Оля на корову ну никак не тянет! Да и нет у неё болезней коровьих!

— Твоя правда, милый, травма у неё. Коровку-то с такими повреждениями уж на мясо б пустили! Покуда заразой всю тушу не попортило! Но ты хватит тут сидеть и страдать. Иди вон, по хозяйству помоги лучше.

— Может, я вам арию спою?

— Да на кой мне твоя ария? Лучше вон, забор поправь, да в крыльце ступенька провалилась.

Александр, кажется, ушёл.

— Эх, милая, шить сейчас буду, потерпи уж! Вот, помню, шила как-то Милку, то коза моя была, шерсть — ну, чисто пух, какие шали с неё вязала! Так вот, шью её, а она жалобно так мемекает! Так и ты, коль больно будет, так ни в чем не отказывай себе, мемекай, сколь душе угодно!

Хорошо, что мемекать не пришлось, сознание меня покинуло, кажется, на втором стежке.

* * *

Руке было тепло. Я открыла глаза и попыталась пошевелиться. Александр тут же выпустил мою ладонь и как будто немного застеснялся.

— Пить?

— Не! — голос остался со мной. — Ссать!

— Погоди, я Марию Петровну позову, она какую-нибудь посудину придумает.

— Щас, коровы по мискам не ссут!

Я решительно встала. Ну, то есть попыталась. Кое-как удалось принять сидячее положение, но Александр намёк понял и всё же принялся помогать: откинул одеяло, подхватил меня на руки, вынес на улицу.

Удобства оказались во дворе, и в деревянной будочке двоим было не развернуться.

Одета я оказалась в длинную ночную рубаху из небелёного полотна, сшитую на четыре строчки. Рукавов не было. Из-под рубахи торчали босые ноги, правая была в каких-то самодельных лубках и повязках от щиколотки и выше колена.

Соответственно, вся эта конструкция не гнулась. Сесть, закрыв дверь, оказалось невозможно.

— Отвернись!

Александр вздохнул, но послушно отвернулся в сторону.

Обратно я смогла попрыгать три шага, но потом он опять подхватил меня на руки.

Сделав это великое дело и вновь добравшись до постели, я вырубилась сразу, как голова коснулась мягкой подушки.

* * *

— Почему ей не лучше, Мария Петровна?

— Воспаление пошло, крови много потеряла, вона, нога-то как распорота была, да ещё чем-то грязным. А сколько вы инфекции туда натолкали, чудо, что выше не пошло!

— Но она же в себя не приходит!

— Так, милый, хватит тут страдать сидеть, давай-ка, иди, крыльцо чини! А то после твоего предыдущего ремонта я едва с корытом для свиней этим корытом и не убилась.

— Да не умею я!

— Ничего, ничего, никто сразу не умеет. Все учатся! Что ты думаешь, я сразу шить научилась? Да мне, знаешь, как первый раз страшно было! Вроде и на дохлой курице первые стежки делала, а всё казалось, что она щас как вскочит, как разорется, да голосом нашего препода. Ох и строгий дядька был, земля ему пухом!

Александр ушёл, а я рискнула открыть глаза.

— Вот и славно, — кивнула врач, та самая добрая тётушка в низко повязанной косынке. — Сейчас будем пить лекарства. И бульон! Сегодня как раз Фёклу на бульон зарубила.

Против такой рекламы устоять было невозможно, и я послушно выпила и каких-то настоек для кроветворения, что бы ни имелось ввиду под этим словом, и какие-то порошки, которые мне презентовали как что-то дефицитное и из города аж, и кружку бульона. Что и сказать, из Фёклы получился отличный бульон.

Это всё так меня измотало, что я опять провалилась в сон.

На какой-то день я почувствовала себя лучше. Ну, как лучше. Голова соображала, сидеть и говорить я могла, а вот нога распухла и невыносимо болела.

— Надо ехать в город, — решили мы с Александром.

Мария Петровна делала что могла, но этого явно было недостаточно. Она качала головой и приговаривала, что такую корову надо срочно резать, пока ещё можно что-то с неё получить. Резать меня всем было жалко, да и я уже могла оказать какое-никакое сопротивление. Опять же, получить с меня было нечего.

Александр где-то раздобыл телегу, запряженную флегматичной кобылой, и с дедом в тюбетейке на управлении этой кобылой. К погоде лучше бы подошла шапка-ушанка, ибо было пасмурно, а от пронизывающего ветра закладывало уши. Но дед оказался сильно местным и очень патриотичным и носил что-то национальное. Я разглядела только смешной головной убор и верхний халат, когда-то богато расшитый, а ныне весьма потрёпанный жизнью.

Из моей одежды уцелели только ботинки и куртка. Поэтому добрая хозяйка нашла мне что-то из своего: верхнее платье оказалось широким и коротким, но, надетое поверх ночной рубашки, не очень бросалось в глаза. Ботинок пришлось нести в руках, потому что на опухшую ногу он не налез, но мне подарили тёплые шерстяные носки. Сверху, поверх куртки, укутали в серую шаль, пахнущую козами.

Александр бережно принёс меня на руках во всех этих капустных слоях одежды и разместил на телеге, заботливо подоткнув соломы.

И всё равно было холодно.

Добрая Мария Петровна дала нам в дорогу мешочек лепешек и пару монеток. К сожалению, нам было нечем ей отплатить в ответ.

Александр устроился рядом с дедом, и мы поехали. До Тура-Тау нам оставалось проехать примерно сто километров.

И большую часть дороги я спала. Дед с Александром что-то пели, мне показалось, что на башкирском, но ветром слова сносило в сторону, поэтому, возможно, они пели каждый своё. Или мне и вовсе это приснилось. Лошадь шла небыстро, однако ж побыстрее солдат на марше. Выехали мы затемно, но к обеду добрались до соседнего села. Там пришлось немного передохнуть, у деда здесь жили внуки, поэтому нас сытно накормили супом с лапшой и бараниной и дали в дорогу горшочек с мёдом к нашим лепёшкам. Вообще, люди, которые нам сейчас встречались, оказались очень простыми и жалостливыми, помогали чем могли, хотя было видно, что их собственная жизнь не слишком сытна и богата.

К вечеру мы доехали до второго села, где у деда оказались тоже какие-то родственники, поэтому нас со всевозможным комфортом опять вкусно накормили и разместили на ночь в бане.

Мне потихоньку становилось хуже, и Александру тоже приходилось нелегко. Он таскал меня на руках и практически насильно кормил.

К вечеру второго дня, который я провела в полубреду, мы доехали до города.

* * *

Мне было холодно, глаза слепил яркий свет. Женский голос ругался так, что я невольно заслушалась.

— Какой коновал это навертел?

Александр виновато оправдывался, что коновал сделал что мог, и не её вина, что сделать смогла так мало.

— Ещё день, и мне бы пришлось пилить ногу! А ты знаешь, как я не люблю работать пилой?

Александр понимающе говорил, что догадывается о том, что работать пилой — тяжёлое занятие, мало подходящее для такой замечательной девушки, как София.

Замечательная девушка наклонилась над моим лицом, я бездумно уставилась в её серые стальные глаза. Глаза были холодными, оценивающими. Потом левую руку что-то сжало. Девушка посмотрела в сторону.

— Ладно, проваливай отсюда. Мы начинаем. Обещаю, что сделаю, что смогу.

Мою руку обожгло острой болью, боль пробежала от локтя вверх, юркнула в плечо, и мы с сознанием расстались.

Последнее, что я подумала: больше я в этот мир не вернусь.

София сделает действительно всё возможное.

* * *

Однако, следующее пробуждение состоялось. Вначале я опять видела свет, такой яркий, что слезы текли даже через сомкнутые веки.

— Не придумывай, ты вполне пришла в себя, — звонко сказала мне девушка и несколько раз шлепнула мне по лицу.

Вышло очень остро и ярко.

— Ха, да, — ответила я.

— Значит так, я действительно сделала что могла, и тебе бесконечно повезло тысячу раз. Но обо всех подробностях я тебе докладывать не собираюсь. Главное — твоя жизнь и нога по-прежнему с тобой. И это стоит очень дорого!

Я непонимающе что-то прохрипела. Нет, мне местами было понятно, что услуги хирурга весьма недешевое удовольствие. Однако ж, поскольку результаты их работы не так чтоб предсказуемы, то обычно плату они берут ДО.

— Нет, милочка, с Саши я не возьму ни копейки. Он, конечно, может сколько угодно утверждать, что ты его сестра, но я-то точно знаю, что никаких сестёр у него нет и никогда не было. Поэтому мне заплатишь ты сама.

— Мне нечем.

Вышло не очень разборчиво, но София поняла.

— Ничего. Я уверена в своей работе. Пришлёшь почтой.

И она назвала сумму, от которой мне поплохело, и я потеряла сознание.

* * *

— Пожалуйста, не закрывай глаза.

Вдруг ничего там за чертою нет?! — Александр мурлыкал себе под нос, но я проснулась, словно от армейского будильника.

Села рывком и с удивлением поняла, что ничего не болит. Актёр застеснялся и петь прекратил.

— Пить? В туалет?

Я отрицательно помотала головой на все вопросы.

— Как ты себя чувствуешь?

— Странно живой, — честно и хрипло ответила я. Почему-то болело горло, но как-то странно, не так, как при простуде.

— София очень крутой врач, — гордо, словно сам её всему научил, сказал Александр. — Нам бесконечно повезло, что я смог её здесь найти. Так-то город не большой, даже своего отделения банка нет.

Он вздохнул. Я приняла сидячее положение, поправила тонкое одеяло, попутно обнаружив, что между собственно мной и одеялом больше ничего нет. Не только ночной рубашки, но даже трусов.

Александр сменил ряженый генеральский китель на деревенскую фуфайку ещё в селе, но сейчас он сидел, разумеется, без верхней одежды. Просто рубашка, давно не белая, хотя явно постиранная. Штаны и носки с криво заштопанной пяткой. На чёрном носке очень красиво смотрелись кривые стежки красной нитью. Он сидел в моих ногах, расположившись на краю узкой кровати, и вертел в руках длинные женские серьги со звенящими подвесками и зелёными камнями.

— Знаешь, — сказал актёр. — Я сегодня проснулся с ящерицей на груди. Необычные ощущения. Хотел заорать. Но она произнесла женским голосом: "Свободен. Благодарю за службу!".

— Аааа...

— А потом выплюнула вот эти серьги и была такова. И мне кажется, что этот перфоманс больше для тебя, а не для меня.

Я первым делом вспомнила стоимость моего лечения.

— Они же очень дорогие, да?

Вышло с какой-то необоснованной надеждой.

— София выставила счёт? — с пониманием усмехнулся он. — Не переживай, я разберусь. Но, думаю, они всё равно твои, и распоряжаться ими тебе.

Тут хлопнула дверь.

— Выйди, — отрывисто велела врач, войдя в комнату и кивнув Александру.

— София, — вздохнул он.

— Выйди, — неумолимо ответила та. — Нам надо побеседовать как девочке с девочкой!

— Без глупостей?!

— Более того, как врач с пациентом!

На это Александру оказалось нечего возразить, и он послушно вышел и даже прикрыл дверь.

Я настроилась на драку, но девица оказалась в первую очередь профессионалом. Поэтому она осмотрела мою ногу, осталась довольна увиденным, наложила новую повязку и только после этого села на стул, расположив его напротив меня.

— Значит так, надо будет делать перевязки. Я обеспечу тебя всеми материалами и даже покажу как.

Я послушно кивнула, не став уточнять, что умею их делать.

— Теперь дальше, — кивнула своим мыслям София. — Да, мы с Александром давно расстались, даже не уверена, что наши отношения можно охарактеризовать словом "встречались". Мне очень лестно, что он помнит обо мне, но, как бы он ни заливал мне в уши про сестру, я не желаю тебя видеть ни минуткой более сверх необходимого. Ты уже вполне пришла в себя и, при надлежащем уходе, вполне можешь лежать в другом месте.

— Между нами ничего нет, — поторопилась вставить я свою реплику. Не то чтоб я хотела полежать лишнее время в больнице.

— Можешь рассказывать это кому угодно, только не мне. Я сама всё прекрасно вижу. И мне совершенно всё равно, с кем он там теперь предпочитает проводить время и каким именно образом. Но! Проваливай!

Я понятливо кивнула. И раскрыла ладонь.

— В счёт погашения долга.

Глаза Софии восторженно распахнулись.

— Ох ты ж, пар и молния! Это очень дорогая работа. Очень! И не жалко? Я же предоставила тебе рассрочку!

— Тебе больше пойдёт! — ни разу не покривила я душой.

— Ладно, долг списан.

София также порывисто встала, напоследок ещё раз жадно полюбовавшись сережками. И вышла. Прихватив свою оплату. Что ж, всё вышло как нельзя удачно.

В дверь тут же обратно просочился Александр.

Помялся, но сел на только что покинутый стул и взял меня за руку.

— Как ты?

— Сейчас мне покажут, как делать перевязки, и мы можем валить из этого гостеприимного дома.

Я вначале хотела аккуратно высвободить свою руку, а потом назло этой Софии и себе не стала. Так мы и сидели какое-то время.