Арина

Я не сплю уже вторую ночь. Не потому, что не хочу — падаю от усталости, ложусь в кровать, закрываю глаза и… ничего. Мысли кружат, как встревоженные птицы, не находя места, где можно опуститься.

Я перебираю в голове события последних дней, и каждый раз спотыкаюсь об одну и ту же точку: его лицо, его голос, его слова. «Я люблю тебя». И мои «Я тоже». Я сказала это. Я, Арина Сергеевна Вяземская, кандидат наук, специалист по кризисной психологии, женщина, которая двадцать лет строила карьеру и семь лет пряталась от чувств, сказала «тоже». Всё, что я выстраивала годами — стены, границы, правила, — рухнуло в одну секунду. Остались только мы. И Катя. И эта невозможная, мучительная, сладкая правда, которую я больше не могу отрицать.

Утром я сижу на кухне с чашкой кофе, который давно остыл, и смотрю в окно. За стеклом всё тот же унылый раннезимний пейзаж. Я пытаюсь думать о работе — сегодня у меня три пациента, консультация с Ильёй Андреевичем, нужно подготовить документы для передачи Катиного дела коллеге. Но мысли разбегаются, как ртуть.

Катя. Я боюсь её реакции на перевод к другому специалисту. Она может снова закрыться. И тогда вся наша совместная работа, наши взаимоотношения, которые я строила два месяца, все труды пойдут насмарку. Но надо попробовать. Возможно, я просто накручиваю себя. Возможно, мне просто хочется стать незаменимой для них — для него и Кати. Это непрофессионально и глупо. Может быть, смена психолога как раз ускорить восстановление этого ребёнка. Я не знаю. Ничего не знаю.

Я тру виски, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. В голове его голос: «Я устал быть сильным».

А я устала быть правильной.

Телефон звонит в десять. Вероника. Я отвечаю, и её бодрый голос врывается в мою тишину.

— Арина, ты сегодня вечером свободна?

— Вероник, я не в настроении…

— Знаю, — перебивает она. — Именно поэтому ты поедешь со мной. Открытие новой выставки в центре «Винзавод». Молодой фотограф, очень талантливый. Будут люди, будет искусство, будет фуршет. Тебе это нужно.

— Мне нужно побыть одной, — говорю я, но голос мой звучит неубедительно даже для меня самой.

— Одной ты уже перебыла. Семь лет. Хватит. — Она говорит твёрдо, и я слышу в её голосе то, что всегда слышу, когда она принимает решение: спорить бесполезно. — Я заеду за тобой в семь. Надень что-нибудь красивое. Не костюм.

— Вероника…

— В семь, Арина. Без опозданий.

Она отключается. Я смотрю на телефон и чувствую что-то похожее на облегчение. Может быть, она права. Может быть, мне действительно нужно выйти из дома, сменить обстановку, перестать думать о том, что я натворила. Хотя бы на несколько часов.

В семь вечера я стою перед зеркалом. Чёрное платье, которое я надевала на открытие галереи — тогда, когда случайно встретила Константина. Сейчас оно сидит иначе. Может быть, я похудела, может быть, просто стала другой. Пытаюсь уложить волосы, но они, как всегда, не слушаются. У них свой порядок, и плевать им на моё желание их уложить. Подвела глаза, накрасила губы. Выгляжу как женщина, которая идёт в свет. Достаточно.

Вероника встречает меня у подъезда на своей машине — ярко-красный мини-купер, который она называет «моя радость». Она улыбается мне и нажимает на газ.

* * *

Центр современного искусства «Винзавод» — огромное пространство из красного кирпича, бывшие заводские цеха, превращённые в выставочные залы. Здесь пахнет кофе, красками и чем-то ещё — свободой, наверное. Вероника ведёт меня через толпу, здоровается со знакомыми, представляет меня как «свою лучшую подругу, гениального психолога». Я улыбаюсь, пожимаю руки, делаю вид, что мне интересно. Но мысли всё равно возвращаются к нему. К Олегу. К тому, что я сказала. К тому, что теперь будет.

Мы останавливаемся у большого полотна — чёрно-белая фотография, на которой изображён старик, сидящий на скамейке в пустом парке. Лицо его изрезано морщинами, глаза закрыты, руки лежат на коленях. В этой картинке есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Одиночество. Не то, которое лечится присутствием другого, а то, которое живёт внутри, независимо от того, сколько людей вокруг.

— Нравится? — слышу я голос за спиной.

Оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, с мягкими чертами лица и внимательными карими глазами. В нём есть что-то знакомое — не лицо, а сам тип: мягкий, интеллигентный, с лёгкой улыбкой, которая располагает к себе.

— Это работа Пахомова, — продолжает он. — Он снимает одиночество. Не постановочное, а настоящее. Подсмотренное.

— Вы разбираетесь в фотографии? — спрашиваю я, радуясь возможности отвлечься.

— Немного. — Он улыбается. — Я психолог. Мы, психологи, часто смотрим на мир как на проекцию внутреннего. Этот старик — не просто старик. Это каждый из нас в момент, когда никто не видит.

Я замираю.

— Вы психолог?

— Андрей Морозов, — он протягивает руку. — Приятно познакомиться.

Я смотрю на его руку, потом на лицо. Морозов. Андрей Морозов. Брат Олега? Тот, который дал ему мой адрес. Который работает в IT-консалтинге, но по образованию психолог. Тот, о ком Олег говорил: «Он не такой, как я. Он умеет чувствовать».

— Арина Вяземская, — говорю я, пожимая его руку. — Очень приятно.

— Я знаю, — говорит он, улыбаясь. Он знает, кто я. Он знает, что я психолог Кати. И он знает, наверное, больше, чем должен.

— Вероника, — подруга подходит к нам, протягивает руку Андрею. — Подруга Арины. Вы друг друга знаете?

— Андрей, — представляется он, и я замечаю, как он смотрит на Веронику — с чисто мужским неприкрытым интересом. Как уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Как Вероника, обычно такая уверенная, слегка смущается.

— Вы психолог? — спрашивает она. — Арина тоже психолог. Вы коллеги?

— Мы уже выяснили, — говорю я, чувствуя, как между Андреем и Вероникой пробегает искра. Она смотрит на него с любопытством, он на неё с лёгким удивлением, словно встретил что-то, чего не ожидал.

— Вы на выставке одни? — спрашивает Вероника.

— Да, — Андрей кивает. — Люблю такие вечера. Искусство помогает мне переключиться после работы. А вы?

— Я организатор, — смеётся Вероника. — Ну, не этой выставки, но вообще… у меня галерея.

Они говорят о выставках, о художниках, о том, как сложно сейчас пробиться молодым авторам. Я смотрю на них и чувствую, что моё присутствие здесь лишнее. Они поглощены друг другом — не явно, не демонстративно, а той лёгкой, едва уловимой симпатией, которая возникает между мужчиной и женщиной, когда они вдруг понимают, что говорят на одном языке.

Но Андрей вдруг поворачивается ко мне, и его лицо становится серьёзным.

— Арина Сергеевна, — говорит он, — я хотел спросить… Вы не знаете, что случилось с Олегом?

Моё сердце замирает.

— В каком смысле?

— Он сам не свой, — Андрей говорит тихо, чтобы Вероника не слышала. Она отошла к соседней картине, рассматривает её с преувеличенным вниманием.

— Я не видел его таким никогда. Он всегда был… закрытым. Но сейчас — он просто разбит. Молчит, не ест, не спит. Катя тоже не в себе — замкнулась, перестала рисовать. А ведь было заметно, что она шла на поправку. — Он смотрит на меня в упор. — Вы не знаете, что произошло?

Я молчу. Внутри всё сжимается от боли и вины. Я знаю, что произошло. Я произошла. Я и мои правила. Я и моя «профессиональная этика», которая заставила меня принять решение, разрушившее хрупкий мир, который мы строили.

— Андрей, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не могу обсуждать своих пациентов. Вы как психолог должны это понимать.

— Я понимаю, — кивает он. — Но я спрашиваю не как коллега. Я спрашиваю как брат. Олег никогда не просил помощи. А сейчас он… — Андрей замолкает, подбирая слова. — Он страдает. И Катя страдает. И я не знаю, что делать.

Я смотрю на него. На его мягкое, обеспокоенное лицо. На его глаза, которые так похожи на Олега — такие же тёмные, но без стали, только тревога и искреннее беспокойство.

— Если Олег не считает нужным рассказывать вам, что случилось, — говорю я, — то и я не буду.

— Значит, вы знаете, — тихо говорит он. — И вы не можете ничего сделать?

— Я делаю то, что должна, — отвечаю я, чувствуя, как эти слова обжигают горло. — Иногда то, что правильно, не совпадает с тем, что хочется.

Андрей смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает.

— Я понял, — говорит он. — Извините, что отвлёк.

Он поворачивается к Веронике, которая уже вернулась к нам, и его лицо снова становится мягким, улыбчивым.

— Вероника, — говорит он, — вы не хотели бы как-нибудь выпить кофе? Обсудить искусство. Или психологию.

Вероника смотрит на меня, потом на него. Улыбается.

— Я не против. Психологи лишними не бывают, — смеётся она.

Они обмениваются телефонами, и я вижу, как её глаза блестят.

Мы ходим по залу ещё некоторое время, делясь впечатлениями. Я пытаюсь оставить их вдвоём. Я вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними воздух, который, кажется, искрит.

Хочется быстрее домой. Светское мероприятие явно мне не помогло. Жду подходящего момента, чтобы ускользнуть. Но Вероника следит зорко и не даёт улизнуть раньше времени.

Отбываю положенное время, потом мы прощаемся и выходим.

В машине Вероника молчит. Потом улыбается.

— А он милый, — говорит она. — Брат твоего….

— Он не мой, — говорю я.

— Но мог бы быть. — Она смотрит на меня. — Арина, что случилось? Ты сама не своя. И Андрей говорил про Олега… Это как-то связано с тобой?

— Связано, — говорю я. — Но я не могу говорить об этом.

— Из-за этики?

— Из-за всего.

Вероника вздыхает. Не давит. Она умеет чувствовать границы, когда это действительно важно.

Мы едем в тишине. Я смотрю на огни ночного города, на мокрые улицы, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. В голове слова Андрея. «Он разбит. Катя замкнулась». Я сделала это. Я разрушила то, что строила месяцами. И теперь они страдают. Оба.

Дома я раздеваюсь, наливаю себе чай, сажусь на кухне. Мысли кружат, как осенние листья в ветреном дворе. Катя. Она только начала оживать, только начала рисовать светлые рисунки, только начала говорить с отцом. А теперь снова замкнулась. Из-за меня. Из-за моего решения, которое должно было быть правильным. Но если оно правильное, почему всем так больно?

Я вспоминаю слова Ильи Андреевича: «Дай себе время». Но времени нет. Катя не может ждать. Олег не может ждать. А я… Я не знаю, что делать.

Я отставляю чашку, тру виски. В голове пульсирует боль.

Поздно вечером телефон снова звонит. Хватаю сразу — вдруг Олег? На экране — Константин. Бывший муж. Тот, кто бросил меня семь лет назад и теперь вдруг решил, что хочет вернуться. Я не беру трубку. Но он звонит снова. И снова.

На пятый раз я отвечаю.

— Арина, — его голос пьяный, заплетающийся. — Я знаю, ты меня не слушаешь. Но ты должна меня выслушать.

— Костя, сейчас не время, — говорю я холодно.

— А когда время? — Он повышает голос, переходя на крик. — Когда ты будешь трахаться со своим новым… с этим… с вышибалой?

— Не смей, — говорю я. — Не смей говорить о нём.

— О, уже защищаешь? — Он смеётся пьяным, злым смехом. — Значит, я прав. Ты нашла себе кого-то. Бросила меня, а теперь…

— Я не бросала тебя, — перебиваю я. — Это ты бросил меня. Ушёл к молодой. Забыл?

— Я ошибся, — говорит он, и в его голосе появляются жалобные нотки. — Я дурак. Я хочу вернуться. Арина, дай мне шанс.

— Костя, — я говорю медленно, чётко, как диктую диагноз, — ты пьян. Проспись. И больше не звони мне.

— Арина…

— Проспись, — повторяю я и отключаю телефон.

Смотрю на экран. Он снова звонит. Я сбрасываю и выключаю телефон.

Константин. Ещё одна головная боль. Ещё один человек, который хочет от меня чего-то. Требует. Давит. Как будто имеет на это право.

Я устала. Я так устала быть нужной всем, кроме себя.

Закрываю глаза. Передо мной лицо Олега. И его голос: «Я люблю тебя».

Но любовь не решает проблем. Она их создаёт. Особенно когда ты психолог. Особенно когда твой любимый — отец твоей пациентки. Особенно когда ты нарушила все правила.