Настя

До «Эдема» мы добрались, когда городские часы уже готовились пробить полночь, а ночь в самом центре только раскачивала свои чёрные крылья, готовясь к полёту. Такси высадило нас у самого входа, и даже снаружи клуб бился в конвульсиях света и звука. Через массивные двери, которые каждые несколько секунд распахивались, выпуская клубы прохладного воздуха и обрывки смеха, вырывался настоящий рёв — не просто музыка, а единый, пульсирующий гул, словно в груди у гигантского механического зверя.

Я потянула за собой Лику, всё ещё немного задумчивую, но уже не сопротивляющуюся. Мы проскользнули внутрь, и стена звука ударила в нас с такой физической силой, что на мгновение перехватило дыхание. Это было не просто громко. Это было всепроникающе. Бас бил прямо в диафрагму, заставляя внутренности вибрировать, а высокие ноты звенели в ушах, сливаясь с криками и смехом. Воздух, прохладный у входа, уже в трёх шагах вглубь стал тёплым, густым, почти осязаемым. Он пах дорогим табаком с летней террасы, сладкой газировкой из коктейлей, женскими духами всех мастей и подноготной ночи — возбуждением, потом, ожиданием.

Свет не освещал — он атаковал. Лазеры, словно острые синие и красные клинки, рассекали дымную мглу, выхватывая на долю секунды мелькающие лица, блеск страз, бокалы в поднятых руках. Прожектора бежали по стенам, заставляя мерцать зеркальные панели, а откуда-то с потолка лился фиолетовый и розовый поток, окрашивая всё в нереальные, акварельные тона. Это было ослепительно, оглушительно и… заразительно. Казалось, сама энергия толпы, её коллективный выплеск, поднималась вверх, как вибрирующее тепло, и обволакивала тебя, заставляя сердце биться в такт этому всеобщему безумию.

— Ну что, принимаем удар на себя? — крикнула я Лике прямо в ухо, чувствуя, как собственные плечи уже начинают непроизвольно двигаться в такт музыке.

Она улыбнулась, кивнула, и я, крепко ухватив её за руку, как якорь в этом бушующем море из тел, начала прокладывать путь к спасительному островку — бару. Пришлось потрудиться: расталкивать локтями беззлобно покачивающихся людей, извиняться, лавировать между столиками, где уже вовсю шло своё, более интимное веселье. Лика шла за мной, как на буксире, её глаза понемногу расширялись, поглощая картинку.

Наконец, мы «приземлились» у длинной, сверкающей подсветкой барной стойки. Бармены двигались с грацией жонглёров и скоростью роботов. Мы, не теряя времени, заказали две маргариты — классические, с солью на бокале, ледяные. Когда бокалы оказались в наших руках, прохладные и тяжёлые, мы синхронно подняли их, чокнулись без слов (слова всё равно было не слышно) и сделали первые, долгие глотки. Кисло-сладкая прохлада ударила в нёбо, прошлась огненной дорожкой текилы по горлу и приятно разлилась теплом внутри. Я закрыла глаза на секунду, позволяя алкоголю и атмосфере делать свою работу — растворять остатки дневного стресса, смывать липкие воспоминания о крике Коршунова и жалких глаз Царева.

Прислонившись к стойке, мы начали осматриваться. Теперь, с напитком в руке, всё казалось не таким враждебным, а скорее захватывающим. Танцпол, расположенный ниже уровня бара, был похож на кипящий котёл. Тела сливались в единый, пульсирующий организм, который вздымался и опадал в такт ритму. Руки взлетали вверх, волосы развевались, лица были обращены к свету софитов с выражениями блаженного забытья. Это было живое дыхание самой ночи — дикое, неподконтрольное и невероятно притягательное.

Спустя пару коктейлей, когда маргариты сделали своё дело, а расслабление начало растекаться по телу тёплыми, уверенными волнами, и нас самих потянуло в эту пучину. Обменявшись понимающими взглядами, мы оставили пустые бокалы и, смеясь, нырнули в толпу.

Следующие… сколько там прошло времени? Полчаса? Сорок минут? Несколько песен слились в один непрерывный поток энергии. Мы танцевали, не думая ни о чём, просто отдаваясь музыке. Я зажмуривалась, поднимала руки, чувствуя, как напряжение уходит через кончики пальцев. Лика рядом, казалось, наконец-то отпустила свои мысли о Питере и Максе, её движения стали свободнее, на лице появилась улыбка. Это было именно то, ради чего мы сюда пришли — потерять себя, чтобы ненадолго найти что-то более простое и яркое.

Но силы, особенно на такой эмоциональной встряске, небезграничны. Последняя композиция в быстром, надрывистом темпе выжала из нас остатки запала. Музыка сменилась на что-то более плавное, а я стояла, опираясь на колени, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а оно само пересохло до состояния пергамента. Мне отчаянно хотелось пить. Оглядевшись, я с трудом нашла в полумгне Лику — она оказалась в паре метров от меня, и её уже вовсю занимал высокий брюнет с обаятельной ухмылкой. Они о чём-то говорили, её смех долетал до меня обрывком. Я поймала её взгляд, она махнула рукой: «Всё ок, иди!».

Со спокойной душой и даже с лёгким облегчением (теперь не нужно было волноваться, что ей скучно), я, вытирая со лба влажные пряди, направилась обратно к бару. Ноги немного подкашивались, в ушах всё ещё стоял звон, но внутри была приятная, алкогольно-танцевальная пустота.

Я протиснулась к стойке, поймала взгляд бармена и уже собиралась заказать простую воду, как…

Всё произошло в долю секунды. Сначала — лёгкое, едва ощутимое дуновение воздуха на затылке, на моих распущенных волосах. Не поток из кондиционера, а именно дуновение, будто кто-то стоял вплотную и просто выдохнул. По спине, от самого основания шеи и до поясницы, бегом рассыпались мурашки — не те приятные, от музыки, а острые, тревожные, леденящие. Вслед за ними по телу пробежала мелкая, почти неконтролируемая дрожь, как предчувствие.

Я не успела обернуться, не успела даже пошевелиться. Рядом со мной, слева, будто материализовавшись из дымной темноты, возникла тень. Большая, плотная. И тут же, плавным, невероятно уверенным движением, между мной и стойкой появилась рука. Рука мужчины. Большая, с широкой ладонью, длинными пальцами и проступающими на тыльной стороне венами. Она не просто висела в воздухе — она была протянута ко мне. Ждущая. Требующая.

И голос. Всего одно слово, произнесённое где-то совсем рядом, прямо над моим ухом. Голос был низким, слегка охрипшим, как после долгого молчания или… от сдерживаемого возбуждения. В нём не было вопроса. Был мягкий, но не допускающий отказа приказ.

— Потанцуем?

Меня прошибло. Не метафорой. Физически. Будто в грудь ударили разрядом тока низкого напряжения. Всё внутри на мгновение оборвалось, а потом рванулось с бешеной скоростью. Сердце, только-только успокоившееся, забилось с новой, болезненной силой, ударяя по рёбрам. Внизу живота, глубоко, заныло и сжалось тугой, горячей пружиной желание. Оно было немедленным, животным, всепоглощающим. Не мысль, а чистая физиология, реакция на этот голос, на это внезапное вторжение в моё пространство. Кровь прилила к лицу, а к коленкам, наоборот, ушла, сделав их ватными.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, подняла голову. Сначала увидела руку. Потом — рубашку, дорогую, тёмную, натянутую на невероятно широкую грудную клетку. Потом — плечи, которые казались каменными уступами. И наконец — лицо.

Он смотрел на меня. Не на танцпол, не на бармена, а прямо в глаза. Его взгляд был… невероятным. Тёмным, глубоким, и в нём пылало что-то такое первозданное, такое интенсивное, что у меня перехватило дыхание. В нём не было улыбки знакомства, нетерпения или даже обычного ночного флирта. В нём было чистое, неотфильтрованное сосредоточение. На мне. Будто кроме меня в этом шумном, переполненном людьми зале больше ничего не существовало.

Я не помню, чтобы я думала. Мозг отказал. Остались только ощущения. Я кивнула. Один короткий, глупый кивок, потому что слова застряли в горле комком. Моя рука, маленькая, бледная, с неброским маникюром, сама потянулась и утонула в его ладони. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сухие, невероятно сильные. Контраст был ошеломляющим: моя рука выглядела как игрушечная в его грубой, огромной ручище. Мне на миг показалось, что он сейчас нечаянно, просто от возбуждения, сломает мне пальцы, и от этой мысли стало одновременно страшно и дико возбуждающе.

Его вторая рука нашла мою талию. Не обняла, не легла — нашла, как будто заранее знала её точные координаты. Ладонь была широкой, горячей, даже сквозь тонкую хлопковую футболку я чувствовала её жар и силу. Пальцы слегка впились в бок, и он притянул меня к себе.

Боже. Его тело. Оно было твёрдым, как гранитная глыба. Я прижалась к нему спиной, и под тонкой тканью его рубашки я ощутила каждый рельеф мышц, каждый напряжённый пучок. От него исходил жар, будто внутри него горела печь. Этот жар проникал сквозь мою одежду, обжигал кожу, согревал до мурашек. И запах… О боже, запах. Не просто парфюм, хотя и он чувствовался — дорогой, древесный, с горьковатой ноткой. Но под ним был другой. Чисто мужской. Кожа, свежий пот, что-то дикое, неуловимое… что-то, от чего кружилась голова и сходили с ума все базовые инстинкты. Этот аромат обволок меня плотным коконом, вытесняя все остальные запахи клуба. Он отключал мысли, зато обострял до предела каждое чувство: осязание (его рука на талии, его грудь за спиной), слух (теперь я слышала только его дыхание у своего виска), даже вкус — во рту пересохло, стало медным.

Он начал медленно раскачиваться, и я, загипнотизированная, последовала за ним. Мы не танцевали. Мы просто стояли, срощенные в одно целое, едва покачиваясь под неспешную, томную мелодию, которая вдруг выплыла из общего грохота.

— Наконец-то… — прошептал он прямо мне в волосы. Его голос был густым, полным какого-то невероятного, вселенского облегчения. Его губы почти коснулись моего уха, и от этого прикосновения по всему телу пробежал новый разряд. Он притянул меня ещё ближе, если это было возможно, и его нос скользнул по моей шее, от уха к плечу. Он сделал глубокий, шумный вдох, будто втягивая в себя мой запах, запоминая его, поглощая. — Больше не отпущу… — его шёпот был горячим и влажным на моей коже. — Моя… Понимаешь? Только моя. Никуда тебе теперь от меня не деться.

Его слова, эти дикие, собственнические, бредовые слова, стали тем холодным душем, который наконец пробился сквозь алкогольный и сенсорный туман в моей голове.

Что?.. Что он сказал?

Всё внутри похолодело и сжалось в один плотный, ледяной комок страха. Желание, ещё секунду назад такое яркое, испарилось, оставив после себя лишь тошнотворную пустоту и осознание.

Маньяк.

Слово ударило по сознанию со всей ясностью. Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! И угораздило же меня, дуру, попасться на такую удочку! Красивый, пахнет дорого, а в голове — явно не все дома. «Моя», «не отпущу»… Да он серьёзно! Адреналин, теперь уже чистый, неразбавленный страхом, вытеснил из крови весь алкоголь. Мысли закружились в панической пляске.

Спокойно, Настя. Глубоко вдохни. Нельзя показывать страх. Они это чуют, как животные. Надо отвлечь. Улыбнуться. Сделать вид, что всё окей. А потом — бежать. Сейчас же, при первой возможности.

Я застыла в его объятиях, пытаясь контролировать дрожь, которая пыталась прорваться наружу. Мой мозг лихорадочно искал выход.

И он нашёлся сам. Справа от нас, метрах в пяти, в толпе у барной стойки что-то вспыхнуло. Громкий, гневный крик, звон разбитого стекла. Небольшая, но яростная потасовка. Два парня сцепились, вокруг них моментально образовалась давка и круг зевак.

Мужчина, державший меня, замер. Его тело напряглось, как у сторожевого пса, уловившего чужой запах. Я почувствовала, как его внимание, до этого целиком сосредоточенное на мне, дрогнуло и метнулось в сторону шума. Из его груди вырвалось низкое, совершенно нечеловеческое рычание — звук, от которого кровь стыла в жилах. Он разжал объятия, но не отпустил меня сразу, а скорее задвинул за свою спину, как ценную вещь, которую нужно убрать с линии огня.

— Подожди минуту, — сказал он, и его голос снова стал тем повелительным баритоном. Он наклонился и… легонько, почти нежно, коснулся губами моих. Поцелуй был быстрым, но обжигающим, полным того же дикого, собственнического чувства. — Я сейчас.

И он развернулся и исчез в толпе, двигаясь к месту драки с такой скоростью и целеустремлённостью, что люди перед ним буквально расступались.

Минуточку! Какой ещё «подожди»?! Очнувшись от столбняка, я огляделась. Он был поглощён конфликтом, отвлечён. Этого больше не повторится.

Бежать. Сейчас.

Я не стала оглядываться на Лику — времени не было. Рванула от бара, не к выходу на улицу (там он мог меня увидеть), а вглубь зала, к дальним, тёмным коридорам, где были туалеты и служебные помещения. Сердце колотилось, ноги подкашивались, но страх придавал сил. Я проскользнула мимо удивлённых охранников, выскочила в какой-то боковой выход, который, как оказалось, вёл не на парадную, а на заднюю парковку.

Ночь ударила по лицу прохладным воздухом. Я судорожно огляделась. И — о, чудо! — прямо у выхода, с работающим двигателем, стояло такси. Как будто сама судьба, насмехаясь, бросила мне эту спасительную соломинку в бушующее море моего ужаса.

Я запрыгнула на заднее сиденье, захлопнула дверь.

— В центр, на Садовую, 15, пожалуйста! — выпалила я водителю, голос сорвался на визг. — И быстрее, умоляю!

Машина тронулась. Когда мы выруливали с парковки на основную дорогу, я вжалась в сиденье и не удержалась — обернулась.

Он стоял у главного входа в «Эдем», освещённый неоном вывески. Высокий, мощный, как тёмный монолит. Он не бежал, не искал глазами. Он просто стоял и смотрел. Прямо на нашу отъезжающую машину. Расстояние было приличное, но мне показалось — нет, я УВИДЕЛА — как его глаза, эти тёмные, пылающие глаза, нашли меня в стекле такси. И в них не было ни растерянности, ни злости. Было холодное, хищное, абсолютное понимание. И обещание. Его губы шевельнулись, и мне почудилось, будто я могу прочитать по ним нелитературное, отборное русское слово, полное решимости. Он не кричал. Он просто смотрел. И этот взгляд был страшнее любой погони.

Я резко отвернулась, обхватив себя руками, пытаясь остановить дрожь. Всё тело била крупная, неконтролируемая дрожь.

* * *

Квартира, когда я наконец-то, целая и невредимая, втолкнула ключ в замок и захлопнула за собой дверь на все щеколды, встретила меня гробовой тишиной. Знакомая, обычная тишина. Но сегодня она не была уютной. Она была зловещей. Я включила свет во всех комнатах, заперла балконную дверь, проверила, закрыто ли окно на кухне. Но чувства защищённости не было. Совсем.

Казалось, что стены, такие надёжные днём, теперь пропускают внутрь тень того взгляда. Мне повсюду мерещилось движение за дверным глазком, шорохи на лестничной клетке. Каждый скрип дома, каждый шум лифта заставлял сердце замирать, а потом биться с новой, бешеной силой. Я сидела на кухне, обняв колени, и не могла согреться, хотя надела тёплый халат.

Всю ночь я не сомкнула глаз. Лежала в постели, уставившись в потолок, и в темноте снова и снова прокручивала тот момент: его руку, его голос, его запах, его слова… «Моя». И этот последний взгляд у клуба. Нервы были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Меня бесила моя собственная паранойя, эта тень страха, которая теперь намертво прилипла ко мне, но избавиться от неё я была не в силах. Тяжёлые, чёрные мысли вихрем крутились в голове: а что, если он следил? Если он запомнил лицо? Если это не случайность, а что-то более страшное? Я представляла, как эта дверь сейчас распахнётся, и он войдёт, исполняя своё дикое обещание «не отпущу».

Рассвет застал меня в той же позе — измученную, с красными от бессонницы глазами, но с острой, хрустальной ясностью в голове. Страх постепенно переплавлялся в ярость. Ярость на него, на эту ситуацию, на свою глупую доверчивость. Но под слоем этой ярости, глубоко-глубоко, оставался холодный, липкий осадок ужаса. И смутное, невыносимое знание, что наша встреча не была случайной. Что что-то во всём этом было неправильным, противоестественным. И что это ещё не конец.