Никита

Путь от лестницы до бара, который в обычный вечер занимал не больше двадцати секунд, в этот раз превратился в путешествие через ад и рай одновременно. Сделав первые шаги от перил, я ещё думал о словах Кирилла, о необходимости «остыть», о тяжёлом, липком осадке дня. Я намеревался заказать тот самый последний стакан, возможно, даже воды, чтобы просто постоять и наблюдать, как того и хотел альфа.

И тут это началось.

Сначала — едва уловимое шевеление в самой глубине сознания, там, где обитала моя вторая сущность. Волк, до этого ворчавший и недовольный, но в целом смирённый, вдруг замер, прислушался. Не ушами — всем своим существом. Потом тихое, настороженное поскуливание, словно он уловил звук, недоступный человеческому слуху. Я замедлил шаг, непроизвольно принюхиваясь. Воздух был густым коктейлем из запахов: духи, сигаретный дым с летней террасы, пиво, лосьон после бритья, женская пудра, сладость коктейлей, едва уловимый металлический привкус пота от танцпола.

А потом — бац! Будто невидимая рука взяла и вырвала из этой смеси одну-единственную нить, чистую, ослепительную, оглушительную. И вонзила её мне прямо в мозг.

Запах. Сначала просто новый оттенок в знакомой гамме. Что-то свежее, цветочное… фиалки? Да, точно, фиалки. Но не те приторные, конфетные, а лесные, дикие, с горьковатой ноткой влажной земли и… чего-то ещё. Чего-то тёплого, живого, бесконечно желанного. Старой бумаги? Тёплой кожи? Молока и мёда? Невозможно было разобрать, потому что этот запах мгновенно перестал быть просто запахом. Он стал сигналом. Криком. Зовом. Сиреной, впившейся когтями в самый ствол мозга.

Волк внутри меня взвыл. Не просто заскулил, а издал протяжный, тоскливый, полный невероятной, животной надежды вой, отозвавшийся в моей груди физической болью. Он рванулся вперёд, к источнику, яростно, с той самой силой, которую я годами учился сдерживать цепями воли. И на этот раз цепи лопнули. Не треснули — лопнули, как гнилые нитки.

Следующие два шага я сделал, уже почти не отдавая себе отчёта. А на третьем меня накрыло с такой силой, что мир поплыл. Зрение помутнело, в ушах зазвенело, заглушая даже грохот басов. Меня буквально качнуло в сторону, как будто гигантская волна ударила в грудь на открытом пространстве. Я едва устоял, схватившись за край чьего-то столика. Пальцы впились в дерево, и я услышал треск.

Легкие. Я пытался вдохнуть, но воздух, наполненный ЭТИМ, был не воздухом, а наркотиком. Сладковатый, дурманящий аромат фиалок и того, неопределимого, заполнил каждую альвеолу, каждую клетку. Он не давал дышать, он парализовывал. Сердце, которое секунду назад билось ровно, вдруг рванулось в бешеную, хаотичную скачку, выбиваясь из грудной клетки, как испуганная птица. Адреналин — чистый, неразбавленный — хлынул в кровь, превращая её в расплавленный металл. По телу пробежала дрожь, от кончиков пальцев до корней волос. Мускулы напряглись, готовые к прыжку, к атаке, к обладанию.

А в голове… В голове не осталось ничего. Ни мыслей о Завьялове, ни усталости, ни раздражения на Марину. Весь мой опыт, вся логика, вся человеческая рассудочность были сметены одним-единственным, пульсирующим в такт сердцу словом: ПАРА.

Оно било по внутренностям, как колокол. ПАРА. ПАРА. ПАРА.

Инстинкт. Древний, первобытный, тот самый, что ведёт волка через снега и буреломы к единственной, предназначенной ему самке, поднялся из самых тёмных глубин и затопил всё. Он не затмил рассудок — он его уничтожил. Сжёг дотла. Оставил только одно, кристально чистое, неоспоримое знание: ОНА ЗДЕСЬ.

Я отпустил столик и поплыл вперёд, движимый не ногами, а этой силой, этим магнитным притяжением. Я не видел толпу, не слышал музыку, не замечал удивлённых и испуганных взглядов, которые бросали мне вслед. Мир сузился до тоннеля, в конце которого сияла одна-единственная цель. Запах становился с каждым шагом сильнее, гуще, невыносимее и божественнее одновременно. Он сводил с ума. Лишал воли. Лишал разума. Я был уже не Никитой. Я был животным на охоте. И добыча была моей по праву судьбы.

И вот, барная стойка. И она.

Мир на мгновение проявился, чтобы я мог её увидеть. Миниатюрная. Сидящая на высоком барном стуле, она казалась ещё меньше, хрупкой, почти игрушечной. Поза была расслабленной, одна нога чуть покачивалась в такт неспешной мелодии, что лилась из колонок в этой части зала. В руке она держала бокал с ярким, розовым коктейлем, украшенным долькой лайма. Она поднесла его к губам, потягивая через соломинку, и её взгляд был рассеянно устремлён куда-то в пространство за стойкой, в отражение бутылок в зеркале. Она была погружена в свои мысли, в свой маленький, человеческий мирок, абсолютно не подозревая, что стала эпицентром вселенского шторма.

И этот контраст — её безмятежность и бушующий во мне ураган — сводил с ума окончательно. Запах, исходящий от неё, ударил в нос с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Это был тот самый, чистейший источник. Фиалки, бумага, её кожа, её волосы… Её сущность.

Контроль испарился. Последние остатки человеческого «нельзя» рассыпались в прах. Я не подошёл. Я придвинулся. Оказался прямо за её спиной, настолько близко, что тепло её тела коснулось моей груди сквозь тонкую ткань её футболки и моей рубашки. Голова сама, повинуясь невыносимому желанию, наклонилась. Я уткнулся лицом в её волосы. Они были шелковистыми, прохладными, и пахли… о боги, они пахли ею. Той самой смесью, что сводила с ума. Волк внутри захлебнулся от блаженства, издав глубокий, довольный, почти мурлыкающий рык, который, к счастью, остался лишь вибрацией в моей груди. Я вдохнул глубже, зарываясь носом в её прядь, и мир перевернулся.

Она вздрогнула. Всё её маленькое тело содрогнулось от неожиданности, от вторжения, от электрического разряда, который, должно быть, пронзил её при моём прикосновении. Это дрожь, эта реакция на меня, на мой запах, на моё присутствие, добавила масла в огонь. Инстинкт ликовал: ОНА ЧУВСТВУЕТ! ОНА РЕАГИРУЕТ!

Я медленно, словно в трансе, обошёл её и встал сбоку, отрезав ей путь к бегству (хотя мысль о том, что она может захотеть бежать, пронзила сердце ледяной иглой). Моя рука, огромная, с прожилками, с силой, способной крушить, сама протянулась к ней. Не для рукопожатия. Для захвата. Для принятия дара, который, как я уже знал, принадлежит мне.

— Потанцуем?

Голос. Мой собственный голос. Я едва узнал его. Он был чужим, низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, от жажды, от возбуждения, которое тугим узлом завязалось внизу живота и пульсировало в висках. Он звучал как шёпот, но сквозь грохот музыки он, я знал, донесётся до неё. Потому что он был для неё.

Она подняла на меня глаза. Большие, светлые, растерянные и… захватывающие дух. В них мелькнуло замешательство, испуг, вопрос. Но не отвращение. Никакого отвращения. Она замерла на секунду, будто её собственная природа, её человеческое естество, конфликтовало с чем-то глубинным, что откликнулось на мой зов. И потом — кивок. Медленный, почти невесомый, но решительный. Она отложила бокал и положила свою ладонь в мою.

Её рука. Боже, её рука. Она была такой маленькой, хрупкой, тёплой. Моя ладонь полностью поглотила её, её пальчики едва доставали до моих суставов. Контраст между моей силой и её уязвимостью был настолько острым, что вызвал прилив не только желания, но и чего-то дико нового, незнакомого — яростного, всепоглощающего желания защитить. Сжать чуть крепче, и эти тонкие косточки хрустнут. Мысль была одновременно ужасающей и возбуждающей. Она вся была такой. Хрупким фарфором, нежным цветком, драгоценностью, которую нужно немедленно схватить, укрыть от всего мира, спрятать в самом безопасном месте — под моим крылом, в моём логове, у моего сердца.

Вторая моя рука нашла её талию. Лёгкое, почти невесомое прикосновение обернулось шоком. Под тонкой тканью я ощутил изгиб, тепло, жизнь. И тогда я притянул её. Не пригласил, а притянул. Прижал к себе так, что между нами не осталось и сантиметра воздуха. Её спина упёрлась в мою грудь, её мягкие волосы коснулись моего подбородка.

И в этот миг… случилось чудо. Весь грохочущий мир «Эдема» — музыка, смех, крики, гул голосов — отступил. Он не просто стал тише. Он исчез. Осталась лишь тишина, наполненная биением двух сердец — её частого, испуганного, и моего тяжелого, яростного. Осталось пространство, ограниченное теплом наших тел. И запах. Её запах, теперь смешанный с моим, создавая ту самую, единственную возможную гармонию.

— Наконец-то… — прошептал я в её волосы, и это было не слово, а стон облегчения, вырвавшийся из самой глубины души, из той её части, которая томилась и ждала, сама не зная чего, все двадцать восемь лет моей жизни.

Возбуждение, до этого тлеющее, рвануло вверх, как пламя, залитое бензином. Оно накатывало волнами, каждая сильнее предыдущей, смывая последние следы чего-либо, кроме животной потребности. Джинсы стали невыносимо тесны, сковывая, подчёркивая каждый сантиметр готовности тела, которое уже откликнулось на неё с первобытной прямотой. Кровь гудела в ушах, пульсировала в висках, стучала в том месте, где моя ладонь ощущала биение её сердца через тонкие рёбра.

Мы медленно раскачивались на месте, не танцуя, а просто сливаясь в одно целое под какую-то плавную, томную мелодию. Но я уже не слышал музыки. Я слышал только её прерывистое дыхание, чувствовал лёгкую дрожь, всё ещё бегущую по её спине. Мои мысли, вернее, то, что от них осталось, были хаотичным, инстинктивным вихрем.

Моя. Только моя. Никогда не отпущу. Нужно увести. Сейчас. Немедленно. Увести отсюда, куда-нибудь, где темно и тихо. Где пахнет мной. Где смогу… Образы, дикие и откровенные, проносились в сознании: как я прижимаю её к стене, как мои губы находят её шею, как зубы смыкаются на том месте, где пульсирует жизнь, оставляя там свою отметку, свою печать, своё клеймо. Метка. Древний, священный ритуал. Чтобы каждый, кто посмотрит на неё — человек или волк — сразу понял: она занята. Принадлежит. Защищена. Моим запахом, моей силой, моей жизнью.

Я прижал её ещё крепче, едва не подняв от пола, и снова вдохнул её запах, уже смешанный с моим потом, с моей яростью обладания.

— Больше не отпущу… — слова лились сами, шёпотом, полным кромешной, непоколебимой уверенности. — Моя… Понимаешь? Только моя. Никуда тебе теперь от меня не деться. Никуда.

Я готов был на всё. Снести стены этого клуба, разорвать в клочья любого, кто посмеет приблизиться, вынести её на руках сквозь эту толпу, как трофей, как высшую награду. Я был готов убить и умереть в один миг. Ради того, чтобы укрыть её в своих объятиях. Ради того, чтобы спрятать от всего враждебного мира, который вдруг показался полным угроз. Ради того, чтобы сделать её безопасной. Своей. Навсегда.

В этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего. Не было стаи, бизнеса, долга. Была только она, её запах, её хрупкость в моих руках и всепоглощающая, первозданная ярость инстинкта, нашедшего свою цель.