Никита

Прошло некоторое время — может, полчаса, может, больше. Время в вип-зоне текло по-иному, замедляясь коньяком и приглушённой музыкой. Я вроде бы включился в общий поток шуток и споров, даже сам пару раз ввернул колкость, которая заставила рассмеяться Ваню. Но это было механически. Внутри по-прежнему стоял тяжёлый, неподвижный осадок после разговора с Завьяловым, как ил, осевший на дне после шторма. Я наблюдал за весельем со стороны, будто через толстое стекло.

Именно это, видимо, и заметила Марина. Она подошла ко мне неслышно, обойдя диван сбоку, и опустилась на свободное место рядом, так близко, что её бедро почти коснулось моего. Запах её парфюма — тяжёлый, сладковато-пряный, с явными нотами пачули и чего-то животного, что она, вероятно, считала соблазнительным, — накрыл меня волной. Мой волк внутри насторожился, не рыча, но отчётливо поморщившись. Этот запах всегда казался ему неестественным, нарочитым, как маска.

— Ник… Ты в порядке? — её голос прозвучал тихо, с подкупающей, натренированной заботой. Она наклонилась так, что её губы оказались в сантиметрах от моего уха, и её дыхание, тёплое и влажное, коснулось кожи. — У тебя какой-то… странный вид. Весь вечер ты будто не здесь. Что-то случилось?

Я медленно повернул к ней голову. Её лицо было искусно освещено приглушённым светом ложи: большие, подведённые чёрным глаза смотрели с показным участием, алые, надутые от инъекций губы были слегка приоткрыты. Она умела выглядеть искренней. Даже волчиха внутри неё умела подстраиваться, играть на человеческом поле. Но я знал её слишком долго и слишком хорошо. Марина из стаи, мы вместе росли. Она всегда видела во мне не просто друга или сородича, а приз. Бету. Потенциального сильного партнёра. И её интерес ко мне всегда был чётко просчитан, как дипломатический манёвр.

На мгновение у меня возникло дикое, почти ребяческое желание. Выложить всё. Рассказать про Завьялова, стоящего в переулке, про его серое от страха лицо, про дочь, про эту тошнотворную смесь жалости и расчёта, которая теперь клокотала у меня внутри. Про то, что даже здесь, в своём клубе, среди своих, я чувствую себя немного грязно.

Но я сдержался. Показать Марине слабину — всё равно что бросить окровавленный кусок мяса в вольер к хищнице. Она не успокоит, не поймёт. Она воспользуется. Она увидит в этом возможность втереться, «поддержать», закрепиться.

— Всё нормально, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Я даже сделал слабую попытку улыбнуться. — Просто жизнь на работе подкинула сегодня не самых приятных сюрпризов. Дела, знаешь ли. Ничего смертельного.

— А, дела… — она протянула это слово, и в её глазах мелькнуло разочарование, быстро прикрытое новой волной слащавой заботы. Её рука легла мне на плечо, пальцы начали совершать мелкие, круговые поглаживающие движения через ткань рубашки. — Если что-то нужно, Никит, ты же знаешь… Я всегда могу помочь. Всегда. Для тебя — на всё готова.

Её улыбка в этот момент действительно была наполнена теплом. Искусственным, как свет от диммера, но способным на секунду обмануть. И в эту секунду до меня дошло что-то простое и грустное. Может быть, не всё в этой жизни решается деньгами, связями или силой. Иногда человеку, даже такому как я, который привык быть щитом и решением для всех, нужно всего лишь понять, что он не одинок в своей усталости. Что кто-то видит не бету, не владельца клуба, а просто Никиту, у которого тоже может болеть голова от проблем. Пусть даже этот «кто-то» — Марина с её далеко идущими планами.

Но это мимолётное, почти философское озарение было немедленно сметено физической реальностью. Её прикосновение. Ладонь на моём плече. Поглаживания. Сначала они казались просто жестом утешения, но почти сразу в них проявился иной, хорошо знакомый оттенок. Собственнический. Ищущий. Претендующий.

От этого прикосновения стало резко, до дрожи неприятно. Не как от угрозы, а как от чего-то липкого, назойливого, нарушающего личные границы. Волк внутри заурчал предостерегающе, не потому что она была опасна, а потому что она вторгалась. Моя собственная человеческая часть среагировала не менее бурно — по спине пробежали мурашки отвращения. Я не раздумывая, резким движением плеча сбросил её руку.

— Никит! — в её голосе прозвучала неподдельная обида, смешанная с кокетливым упрёком. Она призывно облизнула свои искусственно увеличенные губы, сделав это так театрально, что у меня внутри всё перекосилось. — Ну зачем ты так? Ты же прекрасно знаешь, что я ради тебя… на всё готова. Абсолютно на всё.

В её словах был прямой, неприкрытый намёк. Он висел в воздухе между нами, густой и нездоровый, как её парфюм. Всё её «сочувствие» испарилось, обнажив привычную, наждачную настойчивость.

— А мне всё не надо! — отрезал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. В нём прорвалось всё накопленное за день раздражение: и на Царева, и на Коршунова (о чём я лишь смутно догадывался через связь с Настей, но чувствовал как общий фон раздрая), и на эту грязную сделку в переулке, и теперь — на это притворное, удушающее внимание.

Она не отступила. Её глаза блеснули азартом, будто моя грубость была лишь очередным уровнем в игре, который нужно пройти.

— Так ты скажи, что надо, — прошептала она ещё слаще, и её рука снова потянулась ко мне, на этот минуя плечо и опускаясь ладонью на грудь. Её пальцы скользнули вниз, к пряжке ремня. — Я сделаю. Всё, что захочешь…

Это было уже слишком. Грубо, нагло, без намёка на уважение. Взрослая волчица, ведущая себя как течная юниорка, не способная уловить ни одной запрещающей ноты. Во мне что-то сорвалось.

— ХВАТИТ! — мой рык не был громким, но он прозвучал низко, с тем самым обертоном беты, который заставляет молодняк прижимать уши и отползать в угол. Я не просто оттолкнул её руку, я грубо, почти швырком отпихнул её саму от себя, так что она отлетела на полдивана, на мгновение потеряв равновесие и изобразив на лице шокированное непонимание.

В ложе наступила секундная тишина. Разговоры оборвались. Ваня, Алекс, Кирилл — все покосились на нас. Никто ничего не сказал. В воздухе повисло понимание: это не ссора, это установление порядка. Альфа Кирилл лишь приподнял бровь, его взгляд скользнул с меня на Марину и обратно, оценивающе. Он не вмешивался.

Только Вика, сидевшая чуть поодаль, нарушила молчание. Её голос, обычно мелодичный и легкомысленный, прозвучал резко и деловито:

— Мариш, а сходишь со мной? В дамскую. Мне помочь кое с чем нужно.

Это был очевидный, благородный способ вытащить её из ситуации, дать всем остыть.

Марина, оправившись, бросила на меня взгляд, полный ярости и оскорблённой гордости.

— Иди одна, — цыкнула она, не глядя на Вику. — Я тут останусь.

— Марин! — Вика произнесла её имя уже не как просьбу, а как приказ. Тихий, но не допускающий возражений. Она кивнула в сторону двери. Её взгляд говорил: «Не позорь себя и стаю дальше».

Марина замерла. Её челюсти сжались. Она посмотрела на меня — я уже отвернулся, наливая в стакан свежего коньяка, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Потом на Кирилла, который смотрел куда-то в сторону танцпола, демонстративно не вмешиваясь, но его молчание было красноречивее крика. С громким, обиженным прицокиванием языка она резко поднялась, поправила своё обтягивающее платье и, высоко задрав подбородок, пошла за Викой, хлопнув дверью ложи чуть сильнее, чем необходимо.

Тягостная пауза повисла ненадолго. Первым нарушил её Иван. Он откашлялся и нахмурился, глядя на меня не с упрёком, а скорее с лёгким недоумением.

— Не слишком ли грубо, Ник? — спросил он. — Всё-таки девушка… и из стаи. Могла и просто посочувствовать искренне.

Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь жжёт, но не приносит облегчения.

— Пусть знает своё место, — буркнул я, отмахиваясь. — Сочувствие у неё кончается там, где начинаются её собственные аппетиты. Мне это не нужно.

Иван вздохнул и покачал головой. Он был больше человеком, чем волком в душе, всегда стремился к дипломатии, к сглаживанию углов.

— Если честно, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие, — ты сейчас похож на человека, которого здесь, в этой комнате, вряд ли кто-то по-настоящему поймёт. — Он жестом обвёл нашу компанию: Кирилла, погружённого в свои альфовские думы, Алекса, снова уткнувшегося в телефон, остальных, постепенно возвращающихся к прерванным беседам. — Все тут со своими заботами. Может, тебе и правда стоило поговорить с ней? Нормально, без этих… встрясок.

Я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал, как губы растягиваются в натянутую, безжизненную гримасу. Он был прав, и от этой правоты становилось ещё горче. В голове снова, по накатанной колее, поползли мысли о Завьялове. О дочери. О том, как тонка грань между помощью и манипуляцией, и как я, только что грубо отшивший одну манипуляторшу, сам готов ввязаться в другую, куда более масштабную игру. Почему-то поведение Марины, её наглая, прямая претензия на моё внимание, резко контрастировала с тем, что мне было по-настоящему нужно в этот момент. Мне нужно было не это. Мне нужно было… тишину. Ясность. Или наоборот — полное, всепоглощающее забытье, которое не мог дать ни коньяк, ни этот шумный зал. Я не мог позволить себе отвлекаться на её игры, потому что внутри назревало что-то большее, какое-то глухое, неосознанное беспокойство, которому я ещё не мог дать имени.

— У каждого свои методы, Ванек, — бросил я, и в собственном голосе услышал ту самую неуверенность, которую пытался скрыть. — Кому-то — разговоры. А кому-то нужно сразу обозначить границы.

— Да отстань ты от него со своими разговорами, — неожиданно вступил Кирилл. Он оторвал взгляд от танцпола и усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. Была усталая мудрость и понимание. — Сам видишь — человек на взводе. Марина давно переходит черту. Таких, если мягко не понимают, надо отшивать сразу и жёстко, пока на шею не сели и когти не вцепились. Правильно, Ник.

Он поднялся, разминая плечи. Его движения были плавными, но полными скрытой силы.

— Пойдём, — кивнул он мне. — Пройдёмся. Поговорить надо.

Я посмотрел на него с удивлением. О чём ещё? Дела стаи? Проблемы с границами? Но в его взгляде не было привычной деловой сосредоточенности. Было что-то другое. Я молча встал и последовал за ним.

Мы вышли из ложи, и шум зала обрушился на нас с новой силой. Кирилл не пошёл к бару или в кабинет. Он просто остановился у перил, огораживающих наш подиум, и облокотился на них, глядя на мельтешащую внизу толпу.

— О чём поговорить-то хотел? — спросил я, вставая рядом. Музыка была такой громкой, что приходилось говорить почти на ухо.

Кирилл повернул ко мне голову, и в его глазах, обычно таких пронзительных и жёстких, вдруг мелькнуло что-то похожее на братское, усталое понимание. Он не ответил на вопрос. Вместо этого он довольно, по-волчьи оскалился, обнажив ровные зубы.

— Ни о чём конкретном, — сказал он, и его голос прозвучал приглушённо, но ясно. — Просто вижу, что тебе остыть надо. От всего. От Марины, от дел, от этой… — он жестом обвёл окружающий нас глянцевый хаос, — …всей этой мишуры. Чувствую, как ты внутри кипишь. И это уже не про работу.

Он положил тяжёлую ладонь мне на затылок, на мгновение сжал — жест старейшего друга, альфы и одновременно брата.

— Расслабься, бет. Сегодня вечер не для дум. — Он кивнул в сторону бара, где как раз начиналось какое-то движение. — Иди, пропусти ещё один. Или лучше пойди и потанцуй с кем-нибудь. С первой, кто понравится. Без мыслей. Инстинктом.

Он отпустил меня, и его взгляд снова стал отстранённым, наблюдающим. Он дал мне команду, но команду странную: не работать, не решать, а наоборот — отключиться. Возможно, он был прав. Возможно, это было единственное лекарство от той смутной, разъедающей тревоги, что поселилась у меня внутри после разговора в переулке.

Я кивнул, без слов, и сделал шаг в сторону лестницы, ведущей вниз, в самый эпицентр шума и движения. Я решил последовать его совету. Пропустить ещё один. Один последний стакан, чтобы добить остатки неприятных мыслей, а потом… а потом посмотреть, куда заведёт вечер. Или куда заведёт меня собственное, вдруг зашевелившееся с новой силой, нюхающее что-то в воздухе чутьё.

Я ещё не знал, что мне не понадобится ни коньяк, ни поиски партнёрши для танца. Что всё решит один-единственный, доселе незнакомый запах, который вот-вот прорежет всю мишуру «Эдема» и доберётся до меня, до самого глубинного, звериного ядра. И инстинкт, о котором говорил Кир, возьмёт верх над всем.