Никита

В «Эдем» в тот вечер мне пришлось приехать задолго до полуночи, нарушив собственное негласное правило никогда не появляться в собственном клубе до того, как он наполнится правильной, бродильной энергией толпы. Планы на спокойный вечер с друзьями и парой стаканов хорошего виски рассыпались в прах из-за экстренного звонка от управляющего, Егора.

— Никита Александрович, тут ЧП, — голос Егора в трубке звучал сдержанно, но я тут же уловил нотку оперативного стресса. — Лера, одна из ведущих танцовщиц, сорвалась со сцены во время репетиции. Скорая только что увезла. Перелом лодыжки, минимум. Шоу на сегодня под большим вопросом.

Я выругался про себя, но голос сохранил ледяное спокойствие. Паника — не мой конёк. Проблема — да. А там, где есть проблема, тут же должен появиться и алгоритм её решения.

— Замена есть?

— Есть две девушки из второго состава, но они не готовы к сольным номерам, только к групповым. И хореография основного шоу заточена под Леру.

— Собери всю творческую группу. Хореографа, постановщика света, звука. И найдите мне Лену из «Жар-птицы», — я имел в виду танцовщицу из конкурирующего клуба, с которой у нас были прохладные, но деловые отношения. — Предложите ей полуторный гонорар за выход сегодня. Я буду через двадцать минут.

Вот так и получилось, что вместо того чтобы неспешно готовиться к вечеру, я уже в десять был в своём кабинете на втором этаже «Эдема», погружённый в экстренное совещание. Воздух был густ от напряжения и кофе. Я слушал, задавал вопросы, принимал решения, отклонял нереалистичные предложения. Моё сознание работало на двух уровнях: на одном — владелец бизнеса, решающий логистическую задачу; на другом — бета, тонко чувствующий настроение в комнате, гасящий вспышки раздражения между хореографом и постановщиком, мягко, но неуклонно направляющий энергию команды в конструктивное русло. Это был привычный танец.

К одиннадцати, когда основное решение было найдено (Лена согласилась, но за двойной гонорар, пришлось согласиться), шоу удалось «пересобрать» на скорую руку. Я вышел из кабинета, ощущая не усталость, а скорее, привычную, бодрящую опустошённость после эффективно потушенного пожара. И тут меня накрыла волна звука.

Главный зал «Эдема» уже был полон. Не просто полон — он гудел, как единый, многоголовый организм. Музыка, мощная, с битом, от которого вибрировал пол, смешивалась с гомоном сотен голосов, смехом, звоном бокалов. Воздух был тёплым, плотным, пропитанным ароматами дорогого парфюма, кожи, пота, алкоголя и сладких коктейлей. Огни лазеров и софитов резали темноту, выхватывая из толпы то мелькающее лицо, то взметнувшиеся в такт руки, то блеск страз на платье. Это было именно то, ради чего я создавал «Эдем» — котёл контролируемого, безопасного для наших дикого хаоса, место, где можно было раствориться, забыться, отдаться моменту.

Мои друзья, как и договаривались, уже были здесь. Я увидел их в нашей постоянной вип-зоне — не кричаще отгороженной, но расположенной на небольшом подиуме у самой дальней стены, откуда открывался идеальный обзор на танцпол и сцену, но куда не долетали брызги чужого веселья. Кирилл, развалившись в угловом диване, с полуулыбкой наблюдал за происходящим, его альфовская аура даже в расслабленном состоянии создавала незримый периметр. Рядом Ваня, наш технарь и гений безопасности, что-то оживлённо доказывал Алексу, который слушал, лениво попивая коньяк. Вика и ещё пара девчонок из стаи смеялись, переглядываясь с кем-то в толпе.

Я поднялся к ним, и на мгновение почувствовал, как с плеч спадает груз сегодняшних забот. Здесь, среди своих, я мог быть просто Никитой. Не бетой, не владельцем. Просто собой.

— Ну, потушил свой пожар? — встретил меня Кир, подвинувшись и кивнув на свободное место рядом.

— Потушил, — я опустился в мягкую кожу, и тело с благодарностью отозвалось на возможность расслабиться. — Ценой бюджета на следующий месяц, но потушил.

— Главное — шоу должно продолжаться, — философски заметил Алекс, поднимая свой бокал в мою сторону.

— Именно, — я взял предложенный Киром стакан с коньяком. Напиток был тёплым, с глубоким, дубовым ароматом. Первый глоток обжёг горло приятным теплом, которое медленно разлилось по телу, смывая остатки напряжения.

Мы заговорили о пустяках, о том, о сём. О планах на новый спортзал в посёлке, о глупом инциденте с одним из молодых волков, который на днях чуть не подрался в городе из-за девушки. Смеялись, шутили. Я позволил себе погрузиться в эту лёгкую, необременительную атмосферу. На какое-то время показалось, что вечер наконец-то пошёл по запланированному сценарию.

Именно в этот момент, когда я почти полностью отключился от рабочих режимов, ко мне подошла Алина, старший администратор. Она была профессиональна до мозга костей, её лицо всегда было бесстрастной маской. Но сейчас, наклонившись ко мне так, что её губы почти коснулись моего уха, она прошептала с едва уловимой, но мной сразу пойманной ноткой тревоги:

— Никита Александрович, у нас небольшие проблемы.

Всё внутри мгновенно насторожилось. «Проблемы» в устах Алины никогда не были «небольшими».

— Что случилось? — спросил я тихо, не меняя выражения лица, чтобы не привлекать внимания друзей.

— Вас ждут у служебного входа. Тот самый господин… Завьялов. Внутрь заходить категорически отказался. Говорит, будет ждать на улице.

Степан Сергеевич Завьялов. Налоговый инспектор, курирующий наш район. Мы с ним были, что называется, «на короткой ноге», но эта короткость была выстлана взаимной выгодой и предельной осторожностью. Его визит без предупреждения, да ещё и с таким поведением, не сулил ничего хорошего.

— Понял. Сейчас спущусь, — я отпил остатки коньяка, поставил стакан и с лёгкой, ничуть не выдавшей внутреннего напряжения улыбкой извинился перед друзьями: «Пару минут, технический вопрос».

Спускаясь по лестнице в полутьму служебных помещений, я перебирал в уме возможные причины. Проверки были пройдены безупречно, «благодарности» отправлены вовремя и в нужном объёме. Что-то новое? Или старые грехи всплыли? Волк внутри насторожился, замер в ожидании угрозы.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как только я открыл тяжёлую дверь служебного выхода, спрятанную в глубине переулка за клубом. Здесь не было гламурного блеска, только асфальт, мусорные баки и жёлтый свет одинокого фонаря. Под ним, буквально переминаясь с ноги на ногу, словно стоял на раскалённой сковороде, топтался полноватый мужчина в немарком плаще. Степан Сергеевич. Его светлые волосы, редкие на макушке, были взъерошены ветром, а лицо в уличном свете казалось серым, измождённым.

— Что-то вы зачастили к нам в гости, Степан Сергеевич? — произнёс я, выходя из тени и приближаясь к нему. Голос мой звучал ровно, даже с лёгкой, деловой приветливостью. — И в такой неурочный час. Вроде бы, все наши общие дела в этом месяце были благополучно закрыты?

Завьялов вздрогнул, услышав мой голос, и обернулся. Его глаза метались, не находя точки для фокуса. Он не протянул руку для приветствия.

— Никита Александрович… — он сглотнул, и его голос сорвался на сипение. — Я… я понимаю, что это непрофессионально. Не по адресу. Но…

Он замолчал, сжав пальцы в комок. Я ждал, сохраняя нейтральную, чуть вопросительную улыбку. Мои чувства были обострены: я улавливал не только запах его дешёвого одеколона и пота, но и запах страха. Чистого, животного страха. И не за себя. Это был другой страх, более глубокий.

— Я хотел попросить вашей помощи, — выдохнул он наконец, и в этих словах прозвучало такое отчаянное унижение, что я внутренне нахмурился.

— Помощи? — я приподнял бровь, делая вид искреннего удивления. Инспектор, просящий помощи у того, кого инспектирует — это был сюжет из плохого детектива. — Но чем я могу быть полезен, Степан Сергеевич? Если речь о бумагах или каких-то формальностях…

— Нет! — он резко качнул головой, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же яростно смахнул тыльной стороной ладони. — Не по работе. Личное. Моя дочь… — голос его снова дрогнул. — У неё обнаружили… серьёзное заболевание. Нужна срочная операция. За границей. Сумма… для меня она неподъёмная. Я в банках, везде… мне отказали. Обратиться больше не к кому.

Он говорил сбивчиво, глотая слова. И я слушал, и моё первоначальное раздражение от срыва вечера начало медленно таять, сменяясь холодным, аналитическим интересом. И сочувствием. Чисто человеческим, не связанным с волком. Потому что в его словах не было лжи. Запах страха, отчаяния, беспомощности — он был настоящим.

— Я понимаю, — сказал я тихо, когда он замолчал, задыхаясь. — Это тяжёлая ситуация. Но, Степан Сергеевич, вы пришли просить у меня, по сути, крупную сумму денег. Я не благотворительный фонд. Я — бизнесмен. И в любом деле, даже в таком, должен быть понятен баланс. В чём моя выгода?

Мы простояли в том переулке ещё минут двадцать. Я задавал вопросы, уточнял детали: точный диагноз, клинику, сумму, сроки. Он отвечал, рылся в потрёпанном планшете, показывал документы, переведённые на английский. Всё выглядело чудовищно правдоподобно.

В конечном итоге мы нашли ту самую точку взаимной выгоды. Не прямо сейчас, не наличными в конверте. Речь шла о будущих проектах, о консультациях, об определённой… гибкости с его стороны в некоторых вопросах, которые могут возникнуть. Это была сделка. Грязная, пахнущая больницей и отчаянием, но сделка. Мы договорились связаться на следующей неделе для проработки деталей.

Когда я вернулся внутрь, пройдя через кухню и выйдя в шумный зал, настроение у меня было изрядно подпорченным. Сделка была выгодной, потенциально очень выгодной. Но осадок оставался. Не брезгливость — в моём мире давно стёрлись такие понятия. Скорее, тяжёлое понимание цены, которую платят все в этой игре. И Завьялов, и я. Волк внутри рычал от неопределённости, чуя в этой ситуации не прямую угрозу, а скрытую, вязкую опасность долговых обязательств иного рода.

Подниматься сразу к друзьям я не смог. Им не нужен был Никита с таким лицом. Я свернул к бару, нашёл свободный стул в его дальнем конце и жестом привлёк внимание бармена.

— Виски. «Гленфиддих», двадцать один год. Без льда.

Бармен, парень из стаи, молча кивнул. Через минуту передо мной стоял тяжеленный гранёный стакан, на дне которого золотистой лужой переливался напиток. Я взял его, почувствовав прохладу стекла, и сделал первый глоток. Огненная дорожка прожгла пищевод, разлилась в желудке тёплым, успокаивающим пятном. Я поставил стакан, и он с лёгким стуком скользнул по полированной поверхности стойки, оставив влажный след.

Я смотрел в зеркало за барной стойкой. На меня смотрел мужчина с непривычно бледным, отрешённым лицом. Глаза были чуть прищурены, в уголках губ застыла жёсткая складка. «Никита Астахов, успешный предприниматель», — говорило отражение. «Бета стаи «Теневого Клыка», чьи инстинкты чуют подвох в самой выгодной сделке», — шептало что-то внутри.

Мысли крутились, как белки в колесе. А что, если это ловушка? Провокация? Слишком уж вовремя несчастье, слишком уж отчаянная просьба. Но запах… запах не лгал. Значит, болезнь реальна. Значит, отчаяние настоящее. Но от этого не становилось легче. Сделка с государственным человеком на таких условиях — это мина замедленного действия. Малейшая ошибка, малейшая утечка…

— Всё-таки, кому я так понадобился? — пробормотал я себе под нос, отпивая ещё виски.

Музыка вокруг нарастала, переходя в какой-то техно-транс. Толпа на танцполе вздымалась единым пульсирующим морем. Кто-то кричал от восторга, поднимая руки. Казалось, весь этот гул, этот свет, этот запах алкоголя и свободы должны были смыть горечь с моих губ. Но не смывали. Я видел вечеринку, но был от неё отделён невидимой стеной. Вечер, который начинался как долгожданная отдушина, был окончательно испорчен.

Я допил виски до дна, ощутив, как алкогольный туман наконец начинает приглушать острые углы мыслей. Поставил пустой стакан, оставив под ним щедрые чаевые, и направился обратно к вип-зоне.

Дверь в ложе была тяжёлой, она приглушала шум. Когда я вошёл, меня встретили знакомые лица. Разговоры, смех. Ваня, заметив моё замедленное движение и, вероятно, что-то поймав в моём взгляде, тут же спросил:

— Ну как, всё в порядке? Ты выглядишь, будто тебя не по голове, а по совести ударили чем-то тяжёлым.

Я махнул рукой, пытаясь вернуть на лицо привычную лёгкую улыбку.

— Да так, мелочи, — отмахнулся я, опускаясь на своё место. — Бизнес, знаешь ли, редко бывает чистым развлечением. Ничего критичного. Может, продолжим? О чём говорили?

Кирилл бросил на меня долгий, изучающий взгляд. Он, конечно, почуял, что «мелочи» — это мягко сказано. Но не стал давить. Друзья подхватили нить разговора, снова заспорили о чём-то, Вика заливисто засмеялась. Я присоединился, подливал себе коньяк, кивал, даже улыбался в нужных местах. И был рад, что на какое-то время мне удалось отгородиться от давящих мыслей.

Но они не ушли. Они тихо копошились на задворках сознания, как назойливые насекомые. Мысли о Завьялове, о его дочери, о хрупкости человеческой жизни и о том, как легко эта хрупкость превращается в разменную монету в играх взрослых. И о том, что в любой, даже самой чистой с виду сделке, может таиться подвох, который аукнется позже, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я не знал тогда, что эта деловая беседа в переулке станет одним из последних спокойных эпизодов вечера. Что совсем скоро все эти мысли о налогах, болезнях и выгоде будут сметены одним-единственным, всепоглощающим чувством, против которого никакой бизнес-расчёт не устоит.