Никита

Её атаки были предсказуемы. Как щенок, тычущийся носом в ногу, думая, что атакует скалу. Милая. Раздражающая. И бесконечно занимательная.

Первые дни я просто наблюдал. Наслаждался спектаклем. Она выстраивала целые бастионы из абсурдных требований, меняла решения с капризностью принцессы, загоняла меня на скучнейшие встречи в нечеловеческие часы. Каждый её саркастичный комментарий, каждое ледяное «господин Астахов» было для меня доказательством — доказательством того, что она не сдалась. Что она горит. Что внутри этой хрупкой оболочки из холодного профессионализма бушует тот самый огонь, что я учуял в клубе. И она направляла этот огонь на меня. Что могло быть лучше?

Но просто терпеть было скучно. Пассивность — не в моей природе. Если она начала игру, я буду играть. Но по своим правилам. Её правила были о раздражении, о давлении. Мои — о внимании. О проникновении. О том, чтобы показать ей, что её щиты против меня бесполезны, потому что я не ломлюсь в дверь. Я просачиваюсь в щели.

Всё началось с мелочи. На одной из бесчисленных встреч по «утверждению концепции цветовой гаммы швов затирки» (я не шучу) она, разговаривая с поставщиком, невзначай бросила: «…да, кофе я пью только американо, и только двойной, лёд отдельно, если можно». Говорила она не мне. Она вообще старалась со мной не разговаривать без крайней нужды. Но я услышал.

На следующую встречу, которая была назначена на восемь утра на объекте (очередная её попытка испортить мне день), я приехал не с пустыми руками. Вместо того чтобы ждать её у холма, я подъехал к её машине ровно в 7:55. Она только что вышла, снова в своём доспехе-костюме, с планшетом, и смотрела на меня с привычным ледяным ожиданием очередного испытания.

— Анастасия Игоревна, доброе утро, — сказал я, протягивая термостакан с логотиком той кофейни, что была рядом с её офисом. — Двойной американо. Лёд отдельно, в пакете. Надеюсь, не растаял.

Она замерла. Её рука, тянущаяся к дверце машины, чтобы достать свой мерный инструмент, остановилась на полпути. Она посмотрела на стакан, потом на меня. В её глазах был не гнев. Было полное, абсолютное недоумение. Как будто я протянул ей живую змею.

— Я… не просила, — наконец выдавила она.

— Я знаю, — улыбнулся я. — Просто подумал, что перед таким важным делом, как замер угла наклона рельефа (её же собственная формулировка в письме), нужно подкрепиться.

Она медленно, будто боясь, что стакан взорвётся, взяла его. Её пальцы слегка дрожали. От холода? От злости? Интересно.

— Спасибо, — пробормотала она, не глядя на меня, и сунула стакан в свою сумку, явно не собираясь пить.

Маленькая победа. Не потому что она приняла кофе. А потому что я нарушил её сценарий. Она ждала раздражения, усталости, сарказма с моей стороны в ответ на её пакости. А получила… внимание. Непредсказуемое и потому пугающее.

Я стал замечать другие детали. Она морщилась, когда в импровизированном «офисе» на объекте (бытовке) включали яркие люминесцентные лампы. Её взгляд становился напряжённым, она щурилась, будто от боли.

На следующий день, когда мы снова собрались в той же бытовке обсуждать присланные ею накануне вечером (конечно же) «критические замечания по несущей способности грунта», лампы были другие. Тёплые, рассеянные, приглушённые. Я поставил торшер с мягким светом в угол, где обычно сидела она.

Она вошла, огляделась. На её лице снова мелькнуло это странное, растерянное выражение.

— Освещение… поменяли? — осторожно спросила она.

— Да, — просто ответил я, не отрываясь от бумаг. — Мне показалось, предыдущее было некомфортным для работы.

Я не сказал «для тебя». Но мы оба поняли.

Она села, разложила свои бумаги. И в этот раз она не щурилась. Она даже, кажется, расслабила плечи на полмиллиметра. А потом поймала себя на этом, снова выпрямилась и уткнулась в отчёты с удвоенной агрессией.

Но семя было посажено.

Я продолжил. Я запоминал всё. Что она отодвигает образцы ткани с синтетикой, но надолго задерживается на натуральной шерсти и шёлке. Что в её голосе проскальзывает азарт, когда речь заходит о сложных инженерных решениях, и скука — когда о банальном выборе дверных ручек. Что она терпеть не может, когда кто-то перебивает её во время технического объяснения, но сама может двадцать минут разглагольствовать о «философии потока пространства».

Я не давал советов. Не пытался угодить в чём-то значительном. Я просто… учитывал. И позволял ей это видеть.

Реакция была лучше, чем я мог надеяться. Её холодность не растаяла. Она стала… хрупкой. Как тонкий лёд, под которым бурлит вода. Её сарказм стал острее, язвительнее, но в нём появилась нотка чего-то личного, почти отчаянного. Раньше она колола, потому что это была её стратегия. Теперь она колола, потому что, казалось, пыталась оттолкнуть что-то, что подбиралось слишком близко.

Однажды, после особенно изнурительного дня, когда она трижды меняла решение по материалу подоконников, а я безропотно ездил за новыми образцами, мы остались одни на закате. Она стояла, глядя на постепенно темнеющую долину, её профиль был резок и прекрасен на фоне багрового неба.

— Зачем вы это делаете? — вдруг спросила она тихо, не поворачиваясь.

— Делаю что? — переспросил я, подходя ближе, но оставляя дистанцию.

— Всё это. — Она махнула рукой, будто обнимая и стройплощадку, и наши бесконечные встречи, и термостаканы с кофе. — Вы позволяете мне помыкать собой. Терпите этот… цирк. Платите безумные деньги за прихоти. Зачем? Чтобы доказать, что можете?

Я посмотрел на неё. На прядь белых волос, выбившуюся из пучка и трепетавшую на ветру. На её сжатые губы.

— Чтобы доказать, что я серьёзен, — сказал я честно. — Этот дом… он важен для меня.

Она наконец повернула голову, и её взгляд в последних лучах солнца был таким же пронзительным, как и в ту ночь.

— Это не про дом, — прошептала она. — Это про что-то другое. И это пугает.

Она не ждала ответа. Собрав вещи, она быстро пошла к своей машине. Но в этот раз она не просто ушла. Она отступила. Поняв, что её оружие — раздражение — не работает, а моё — внимание — действует куда более эффективно.

Я смотрел, как её огни растворяются в сумерках, и чувствовал, как волк внутри тихо, довольно урчит. Она начала задавать вопросы. Настоящие вопросы. Не «почему вы выбрали этот камень», а «зачем вы это делаете».

Она всё ещё боролась. Но теперь она боролась не только со мной, как с навязчивым клиентом. Она начала бороться с тем странным, необъяснимым притяжением, что висело между нами с первой встречи. С тем, что её бесило и пугало одновременно.

Игра входила в самую интересную фазу.