Настя

Война нервов с Астаховым приняла характер странной, изматывающей рутины. Я бросала вызовы — он парировал вниманием. Я строила стены из сарказма — он подкапывался под них мелочами, которые почему-то запоминал. Это было невыносимо. Потому что в этой игре не было явного победителя и побеждённого. Был лишь постоянный, напряжённый пат, который съедал меня изнутри.

Именно в такой день, когда я особенно остро чувствовала эту беспомощную злость, на объект приехала она.

У нас как раз шла разгрузка первой партии тех самых швейцарских стеклопакетов — хрупких, невероятно дорогих коробок, за которыми я сама следила в оба глаза. Астахов стоял рядом, разговаривая с прорабом. Он делал вид, что погружён в разговор, но я чувствовала его взгляд на себе. Он всегда чувствовал, когда моё внимание ослабевало, и тут же заполнял пространство своим присутствием.

На дороге, ведущей к участку, показался ярко-алый кабриолет. Он подъехал с такой небрежной скоростью, что поднял облако пыли, осевшее на безупречной упаковке стекла. Я сдержала раздражённый вздох.

Из машины вышла женщина. Высокая, в идеально облегающих белых брюках и шелковой блузке, которая, несмотря на рабочий день в поле, оставалась безупречно белой. Длинные каштановые волосы, идеальный макияж, губы, подкрашенные в тот самый оттенок, который я в шутку называла «крик в пустоту». Она излучала уверенность, граничащую с высокомерием. И она шла прямо к Астахову, широко улыбаясь.

— Никит! Вот где ты пропадаешь! — её голос был звонким, нарочито радостным. Она обняла его за шею, целуя в щеку, будто они не виделись сто лет.

Астахов не отстранился, но и не ответил на объятия. Его тело стало немного напряжённым. Он снял её руку со своего плеча, но сделал это мягко, без грубости.

— Марина. Ты здесь как?

— Соскучилась! Звонишь всё реже, — надула она губки, игриво толкнув его плечом. Потом её взгляд, блуждавший по стройплощадке, упал на меня. Улыбка не исчезла, но в её глазах что-то мгновенно изменилось. Стало холоднее, оценивающе. — Ой, а это кто? Неужели твой знаменитый архитектор?

Она подошла ближе, обдавая меня волнами дорогого, тяжёлого парфюма, который перебивал все остальные запахи.

— Анастасия Северцева, дизайнер проекта, — сказала я ровным тоном, не протягивая руки.

— Северцева… — она протянула, словно пробуя фамилию. — Никогда не слышала. Никит, ты и правда нанял какую-то… девочку-выскочку на такой серьёзный объект? — Она повернулась к нему, делая большие глаза. — Дорогой, ты же знаешь, как это важно. Может, лучше позвать проверенных людей? Я же тебе говорила про студию Артемия…

Её слова были обращены к нему, но предназначались мне. Укол. Публичный, рассчитанный на то, чтобы поставить меня на место перед рабочими, которые ненароком прислушивались. Пощечина, завёрнутая в сладкую обёртку «заботы».

Внутри всё закипело. Старое, детдомовское, яростное чувство — когда кто-то смотрит свысока, пытаясь растоптать то немногое, что у тебя есть. Но я не та девочка, которую можно запугать. Я выдержала её взгляд, не моргнув.

Астахов что-то начал говорить, его голос прозвучал низким предупреждающим рыком: «Марина, не надо…»

Но я его перебила. Не повышая тона, с той самой ледяной, деловой вежливостью, которую я оттачивала на нём же.

— Вас тоже что-то беспокоит в текущей планировке или выборе материалов, мадам? — спросила я, делая шаг вперёд. Моя улыбка была холодной и профессиональной, как стоматолога. — Как человек, близкий к заказчику, ваше мнение, безусловно, представляет интерес. Если у вас есть конкретные замечания или пожелания по изменению проекта, я могу составить отдельную смету на переработку. Конечно, это повлечёт за собой пересмотр сроков и увеличение бюджета. Господин Астахов, стоит ли нам внести изменения на основании мнения… — я намеренно сделала микроскопическую паузу, — мадам?

Рабочий, тащивший коробку, фыркнул. Марина побледнела под слоем тонального крема. Её сладкая улыбка сползла, обнажив что-то острое и злое.

— Я просто беспокоюсь за Никиту! Чтобы его не обманули! — вспыхнула она.

— Обмануть в деталях сметы, которые прошли три уровня аудита, и с материалами, имеющими сертификаты происхождения, довольно сложно, — парировала я. — Но ваша бдительность похвальна.

Астахов в этот момент встал между нами. Фигурально. Он просто повернулся к Марине, заслонив меня от неё, и его спина, широкая и напряжённая, стала физическим барьером.

— Марина, хватит, — сказал он тихо, но так, что его голос, казалось, приглушил даже шум генератора. — Ты не в том месте и не с теми людьми позволяешь себе такие комментарии. Уезжай.

— Никит! Но я…

— Сейчас же.

В его тоне не было места для споров. Это был не просьба, а приказ. От того, кто привык, что его слушаются.

Марина сжала губы, бросила на меня взгляд, полный такой неприкрытой ненависти, что мне стало физически холодно. Потом она резко развернулась и, громко хлопнув дверцей кабриолета, уехала, снова подняв облако пыли на мои драгоценные стеклопакеты.

Наступила неловкая тишина. Рабочие поспешили делать вид, что усердно работают. Астахов повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым.

— Прости за эту сцену, — сказал он. — Она не должна была здесь появляться.

Я смотрела на него. На этого человека, который только что защитил меня. Выставил свою подругу (любовницу? бывшую?) за дверь. Казалось бы, я должна была почувствовать удовлетворение. Или хотя бы облегчение.

Но вместо этого внутри поднялась новая, едкая волна раздражения. Защитил? Или просто устранил помеху в своей игре?

Всё это выглядело слишком… постановочно. Яркая, карикатурная «соперница», появляющаяся из ниоткуда, чтобы оскорбить скромную трудягу. А потом — рыцарь, прогоняющий её. Как в плохой мелодраме.

— Не стоит извиняться, — ответила я, отводя взгляд к упаковкам со стеклом. — Это ваши личные дела. Они не касаются проекта. Если, конечно, её мнение не станет для вас приоритетным в вопросах дизайна.

— Нет, — коротко бросил он. — Приоритет — твой проект. Только он.

В его словах была какая-то странная, почти звериная серьёзность. Но я уже не верила в искренность. Я видела в этом лишь очередной ход. Возможно, он и сам подстроил её появление, чтобы потом «спасти» меня и вызвать чувство… чего? Благодарности? Доверия?

Чёрт с ним. С ним и с его кукольным театром.

— Тогда, если вы позволите, я продолжу контролировать разгрузку, — сказала я, поворачиваясь к рабочим. — Эти стеклопакеты требуют особого обращения.

Я ушла, чувствуя его взгляд у себя в спине. Но на этот раз моя спина была не просто прямая. Она была онемевшей от нового, неприятного осознания.

Война усложнилась. Появился новый фронт. И этот фронт был мутным, грязным и пахнул дешёвыми духами и старыми интригами. Астахов был в центре этого. И чем больше я видела его мир — мир влияния, денег, запутанных связей и таких вот женщин, — тем сильнее хотелось вырваться.

Но я не могла. Я была привязана к этому месту, к этому дому, к нему — цепями из контракта, профессиональной гордости и того чёртова, необъяснимого притяжения, которое, казалось, только крепчало от всей этой грязи.

Я взяла в руки планшет, мои пальцы сжали его так сильно, что экран затрещал. Нет. Я не буду частью его спектакля. Ни в качестве жертвы, ни в качестве приза.

Пусть дерутся между собой. А я буду строить дом. И по кирпичику возводить стену между собой и этим безумием.