Настя

План «А» провалился с треском. Не просто провалился — отскочил от его самодовольной ухмылки, как горох от броневика. Он не испугался сметы. Он не возмутился сроками. Он… восхитился. Словно я не вывалила на него тонну проблем, а преподнесла изысканный, дорогой подарок. «Именно то, что я хотел. Вызов. Приключение». Чёртов извращенец.

Ярость, которую я ощутила тогда, в конференц-зале, была такой белой и холодной, что, казалось, могла заморозить всё вокруг. Но ярость — плохой советчик. Она слепит. А мне нужно было видеть чётко. И я увидела. Деньги его не берут. Сроки — тоже. Значит, бить нужно не по кошельку и не по календарю. Нужно бить по нервам. По его спокойствию, по его ощущению контроля. Нужно превратить каждое наше взаимодействие из «взаимовыгодного сотрудничества» в мелкую, назойливую, раздражающую пытку. Такую, от которой не сбежишь, потому что ты сам её заказал, но которая будет точить, как вода камень.

Моя новая стратегия родилась в ту же ночь, когда я, вместо того чтобы спать, вглядывалась в потолок, повторяя в голове его смех. Она была проста, как всё гениальное: абсолютный профессионализм в сочетании с абсолютным неудобством. Я буду безупречна в форме и невыносима в содержании.

Первый залп был сделан на следующее утро. Я отправила ему и Коршунову (для протокола) официальное письмо. Вежливое, сухое, с ссылками на пункты сметы. «Уважаемый Никита Александрович, в ходе дополнительного изучения рынка материалов и консультаций с инженерами пришла к выводу о нецелесообразности использования гранита марки «Верде Гуатапе» в зоне входной группы. Его водопоглощение в условиях нашей климатической зоны может привести… [далее три абзаца технических терминов]. Рекомендую рассмотреть мрамор «Статуарио». Все чертежи фасадов и узлов требуют переработки. Новые версии будут готовы к концу недели».

Ответ пришёл через два часа. Одно строчное письмо от его помощника: «Никита Александрович согласен. Просим предоставить образцы мрамора «Статуарио» для ознакомления».

Ни возражений. Ни вопросов. Никаких эмоций. Как будто я попросила заменить сахар в кофе.

Хорошо, — подумала я. — Выдержишь одно изменение? Посмотрим, как ты выдержишь двадцать.

Я завела отдельный блокнот. На первой странице заголовок: «Нервы Астахова. План Б». И начала методично вносить пункты.

Пункт 1: Геодезия и привязка к местности.

Требуется его личное присутствие для согласования точного расположения дома на участке. «Чувство места невозможно передать на бумаге, нужен ваш взгляд на месте». Встреча назначена на семь утра в субботу. На холме. В прогнозе — моросящий дождь и +5.

Я приехала за десять минут, уже мокрая до нитки в своём самом непрактичном тренче. Он был уже там. В обычной чёрной водолазке и джинсах, без намёка на верхнюю одежду, будто осенний холод и дождь его вообще не касались. Он стоял, наблюдая, как геодезисты возятся с прибором, и, кажется, даже получал от этого удовольствие.

— Анастасия Игоревна, — кивнул он, когда я подошла. — Прелестное утро. Такой воздух.

Я проигнорировала приветствие, указала на разметочные колышки. — Мы сдвигаем основную постройку на три метра к востоку. Отсюда открывается лучший вид на изгиб реки. Это потребует пересчёта всех инженерных сетей и, возможно, дополнительных изысканий грунта.

Он лишь посмотрел туда, куда я показывала, потом на меня. — Если вам так кажется. Делайте.

Проклятье.

Пункт 2: Выбор сантехники. Промзона.

Поставщик эксклюзивной японской сантехники имел демонстрационный зал на отшибе города, в промзоне, куда не заезжало даже такси. Встреча — в восемь утра в понедельник. «Их представитель только в этот промежуток, потом он улетает».

Я припарковалась у непримечательного ангара. Его внедорожник уже стоял там. Он вышел, осмотрелся с видом человека, изучающего любопытный новый вид. Внутри пахло пластиком и пылью. Японский инженер, человек невысокий и крайне серьёзный, начал полуторачасовую лекцию о технологии изготовления керамики и интеллектуальных системах биде.

Я внимала, делая заметки. Астахов стоял рядом, скрестив руки на груди. Его взгляд блуждал то по сантехническим раковинам, то по моему профилю. Я чувствовала этот взгляд на щеке, как физическое прикосновение.

Когда дело дошло до выбора моделей, я стала невыносима.

— Эта раковина слишком глубока, нарушит эргономику пространства.

— У этого смесителя угол подачи воды не соответствует эстетике потока, которую я задумала для этой ванной комнаты.

— А этот цвет «шампань»… Он скорее «больничный». У вас есть что-то более сложное? Может, графитовое покрытие?

Консультант нервно потел. Астахов молчал. Наконец, когда я в пятый раз отказалась от предложенного варианта унитаза, он не выдержал. Не он — его телефон. Он отвлёкся, чтобы ответить на звонок, и я услышала, как он коротко бросил в трубку: «Не сейчас. Решаю важный вопрос по выбору унитаза». И отключился. В его голосе не было раздражения. Была… усталость? Нет. Скорее, ирония. Как будто он осознавал всю сюрреалистичность ситуации и находил её забавной.

Это вывело меня из себя больше, чем любая злость.

Пункт 3: Сарказм как оружие.

Это стало моим любимым приёмом. Я оттачивала его, как лезвие. На следующей встрече с поставщиком освещения (немцем, который говорил только через переводчика) Астахов, просматривая каталог, невзначай указал на массивную люстру с элементами под золото.

— А это? Довольно… солидно.

Я взглянула и позволила себе лёгкую, едва уловимую усмешку. Такую, которую можно было бы и не заметить, если бы не было смертельно тихо в комнате.

— О, да. Прямиком из интерьеров московских ресторанов середины нулевых. Очень смелый выбор. Если хотите создать атмосферу… как бы помягче… демонстративного благосостояния.

Немец не понял. Переводчик покраснел. Астахов медленно поднял на меня глаза. Впервые за всё время я увидела в них не усмешку, не интерес, а нечто иное. Быстрое, как вспышка, раздражение. Оно тут же погасло, сменившись тем же изучающим взглядом, но я поймала его. Попалось.

— Тогда выберу что-нибудь менее смелое, — сказал он спокойно, откладывая каталог. — Полагаюсь на ваш вкус.

Но это была маленькая победа. Капля, точащая гранит.

Я продолжала. Каждый день — новое письмо с изменениями. Каждые два дня — вызов его на какую-нибудь бессмысленную, скучную или неудобную встречу. Я комментировала всё: его молчание («Ваша сдержанность обедняет диалог, мне сложно понять ваши истинные предпочтения»), его одежду («Надеюсь, вы не планируете в этих ботинках заходить в зону будущего паркета?»), даже то, как он держит образец материала.

Он всё терпел. Он соглашался. Он платил. Он приезжал. Но я начала замечать изменения. Молчание его становилось более гулким. Взгляд — более пристальным и чуть более усталым. Иногда, когда он думал, что я не смотрю, его пальцы слегка постукивали по столу, будто отбивая невидимый, раздражённый ритм.

Он не сдавался. Но я и не ожидала, что сдастся так быстро. Я точила. День за днём. Камешек за камешком.

Мой блокнот «План Б» пополнялся. Пункт 14: заставить его лично написать мотивационное письмо датскому дизайнеру светильников от своего имени. Пункт 15: организовать телеконференцию с бразильскими поставщиками оникса в шесть утра по московскому времени.

И самым главным оружием оставался мой холод. Полное, абсолютное, ледяное отсутствие каких-либо эмоций по отношению к нему как к человеку. Он был «клиентом», «господином Астаховым», набором подписей на документах и источником финансирования. Ничего более.

Иногда, поздно вечером, закончив рассылать новые «уточняющие запросы», я смотрела на список выполненных пунктов и чувствовала не радость, а странную, пустую усталость. Это была изнурительная работа — постоянно быть настороже, постоянно изобретать новые способы раздражения, постоянно держать щит из профессионального хладнокровия.

Но я не могла остановиться. Потому что где-то в глубине, под всей этой яростью и холодом, жил тот самый первобытный страх. И смешанное с ним… что-то ещё. Что-то, что заставляло моё сердство биться чаще, когда я видела его машину на парковке, и ненавидеть себя за эту предательскую реакцию.

Нет. Останавливаться нельзя. Нужно точить дальше. Пока он либо не взорвётся, либо… либо что? Это «либо» я боялась рассмотреть.

А пока что — завтра новая встреча. Обсуждение системы вентиляции. Я уже подготовила список из двенадцати «уточняющих вопросов технического характера», ответы на которые потребуют от него трёх часов времени и присутствия инженера, который говорит только на немецком.

Идём дальше, господин Астахов. Посмотрим, насколько глубок ваш колодец терпения.