Никита

Конференц-зал в офисе «Коршунов и партнёры» пах не волей и победой, а дешёвым кофе, старой бумагой и тщеславием мелких лавочников. Я сидел во главе длинного стола, откинувшись в кресле, и с трудом сдерживал зверя, который рвался наружу, оглушённый и возбуждённый одним-единственным фактом: она была здесь. В нескольких метрах от меня.

Она вошла ровно в назначенное время, не на секунду раньше. Как и обещала — в костюме. Не просто в деловом платье, а в настоящей тройке тёмно-серого, почти чёрного цвета. Строгий жакет, облегающая юбка до колена, под ним — безупречно белая блуза. Волосы были убраны в тот самый тугой, неумолимый пучок, который так хотелось распустить. В руках она несла папку. Толстую, увесистую папку, которая выглядела как обвинительный акт.

Её появление заставило воздух в комнате сжаться. Замереть. Пётр Демидович, сидевший справа от меня, засуетился, закивал, забормотал что-то о «нашем лучшем дизайнере». Я едва его слышал. Весь мой мир сузился до неё.

Она была холодна. Не как лёд, который можно растопить, а как чистейший, отполированный алмаз, отражающий свет и режущий при прикосновении. В её позе, в каждом движении читалась абсолютная, железная непреклонность. Она не смотрела на меня с ненавистью, как на холме. Ненависть — это страсть, это эмоция. Сейчас в её взгляде, когда он на секунду скользнул по мне, не было ничего. Ничего, кроме профессиональной отстранённости. Как будто я был не человеком, не тем, кто держал её на крючке, а… элементом интерьера. Сложной, но решаемой инженерной задачей.

Это бесило. Бесило и восхищало одновременно. Волк внутри рычал от негодования и в то же время лизал раны, нанесённые этим ледяным равнодушием. Её запах, приглушённый, запертый под слоями ткани и, возможно, специально подобранным нейтральным парфюмом, всё равно пробивался сквозь всё, как тончайший яд, сводящий с ума.

Она села напротив, положила папку перед собой, поправила манжет блузы. Ни слова приветствия. Ни тени неуверенности.

— Господин Астахов, Пётр Демидович, — её голос был чётким, ровным, лишённым каких-либо интонаций. Голос диктора, зачитывающего прогноз погоды перед ураганом. — Я ознакомилась с предварительным техническим заданием и местом. Представляю вашему вниманию концепцию и детальную смету на первый этап проектирования и подготовительных работ.

Она открыла папку. Не спеша. Каждый её жест был выверен, как движение самурая перед боем.

И началось.

Она не просто рассказывала о проекте. Она читала манифест. Манифест её гнева, закалённого в лед. Дом из цельного стекла с углами без опор. Инженерные расчёты, требующие привлечения специалистов из Цюриха. Система безопасности уровня Пентагона. И это было только начало.

Потом она перешла к материалам. И здесь моя уверенность «деньги не проблема» впервые дала трещину. Не из-за сумм — цифры, даже самые астрономические, были просто цифрами. А из-за той изощрённой, поистине дьявольской сложности, которую она вплела в каждый пункт.

— Паркет — венге из Конго, экспортная квота 20 кубометров в год, разрешения через три комитета ООН, срок ожидания — от девяти месяцев.

— Оникс — бразильский, зелёный, добыча вручную, шахта работает с марта по май, текущий годовой объём уже распродан, бронь на следующий сезон.

— Сантехника — эксклюзивная линейка японского производителя, который не работает с Россией напрямую, нужен посредник в Токио и визит их инженера для замеров, что влечёт за собой…

— Освещение — датский дизайнер, известный своим отказом от частных заказов, необходимо личное обращение и предоставление развёрнутой концепции для рассмотрения его арт-советом, срок ответа не регламентирован.

Она говорила спокойно, подкрепляя каждый абзац распечатками, фотографиями материалов, ссылками на сайты производителей. Это была не фантазия. Это был тщательно подготовленный, безупречно аргументированный план того, как превратить строительство дома в многолетнюю, мучительную и невероятно дорогую эпопею.

Коршунов сидел, бледнея с каждой произнесённой цифрой. Он потел. Он бросал на меня панические взгляды, словно ожидая, что я взорвусь и разнесу весь зал к чёртовой матери. Что я вышвырну эту наглую девчонку вон.

Я не двигался. Я слушал. И чем больше она говорила, чем невозможнее, абсурднее и великолепнее становился этот проект-призрак, тем шире растекалась по мне странная, почти неконтролируемая улыбка.

Она это видела. Я заметил, как на секунду дрогнула её идеальная бровь, когда её взгляд поймал моё выражение лица. Не гнев. Не раздражение. А… удовольствие.

Она закончила. В комнате повисла тишина, густая, как смола. Она закрыла папку и сложила руки перед собой на столе, глядя на меня ожидающе. Её взгляд говорил: «Ну? Сломаешься? Признаешь, что зашёл слишком далеко?»

Пётр Демидович откашлялся.

— Э-э-э, Настя, я думаю, некоторые пункты требуют… пересмотра. Клиенту ведь нужен дом, а не… — он запнулся, не находя подходящего слова.

— Произведение искусства, Пётр Демидович? — мягко вставила я. — Именно так я и поняла задачу. Максимальная индивидуальность. Без компромиссов.

Я перевёл взгляд с него на неё. На её бледное, бесстрастное лицо. На её руки, всё так же спокойно лежащие на папке. Эта папка была её оружием. Её способом сказать мне: «Ты думал, что держишь меня? Посмотри, во что это тебе обойдётся».

И я не выдержал. Тихий, раскатистый смех вырвался у меня из груди. Не злой. Не издевательский. Искренний. Смех восхищения, смех человека, который наконец-то встретил достойного противника.

Она слегка отпрянула. Её холодная маска на миг дала трещину, обнажив недоумение. Коршунов смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Извините, — сказал я, откидываясь в кресле, всё ещё улыбаясь. — Просто… это гениально. Абсолютно, безумно гениально.

Я видел, как её пальцы чуть сильнее впились в обложку папки. Попала.

— Вы согласны, что некоторые вещи… чрезмерны? — настаивал Коршунов, всё ещё надеясь спасти ситуацию.

— Чрезмерны? — я повторил, не отрывая глаз от неё. — Пётр Демидович, разве мы не договорились о доме «без компромиссов»? Мисс Северцева просто восприняла это буквально. И я ей за это благодарен. — Я наклонился вперёд, положив локти на стол. — Вы проделали колоссальную работу, Анастасия Игоревна. Это именно то, что я хотел. Не дом. Вызов. Приключение.

Она молчала. Её глаза, такие ясные и холодные, метали молнии. Она поняла, что её удар не достиг цели. Не то чтобы не достиг — он попал, но не в то место. Он не оттолкнул, а приковал ещё сильнее.

— Что касается денег, — продолжил я, наслаждаясь каждым её сдержанным вздохом, каждым микроскопическим напряжением мышц на её лице, — это не проблема. Я уже сказал. — Я сделал паузу, давая словам набрать вес. — А что касается сроков… Я ждал этот дом, можно сказать, всю жизнь. Я могу подождать ещё. Год. Два. Пять, если потребуется. Главное — чтобы всё было сделано именно так. — Я указал пальцем на её папку. — Как вы задумали. Воплощение вашего… видения.

Последнее слово я произнёс с лёгким, едва уловимым акцентом, намекая на нечто большее, чем просто архитектурный замысел.

Она медленно поднялась. Её движения были по-прежнему безупречны, но в них появилась какая-то резкость, сдерживаемая ярость.

— В таком случае, — произнесла она, и её голос наконец-то приобрёл лёгкую, металлическую нотку, — я приступлю к оформлению документации и поиску контактов поставщиков. Вам будет направлен график первых обязательных платежей и список действий с вашей стороны — открытие виз, подписание запросов производителям и так далее.

— Я весь внимание, — кивнул я, не сводя с неё глаз.

Она собрала свои бумаги, кивнула Коршунову и вышла из зала, не обернувшись. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком.

Коршунов вытер лоб платком.

— Никита Александрович, я… я приношу извинения. Она, видимо, неправильно поняла уровень…

— Всё в порядке, Пётр Демидович, — перебил я его, поднимаясь. — Всё идеально. Вы можете быть свободны.

Я вышел в коридор. Её запах ещё витал в воздухе — фиалки, гнев и поражение. Сладковатый, горький, пьянящий.

Я стоял и смотрел в ту сторону, куда она ушла. Волк внутри успокоился, удовлетворённо урча. Она пыталась атаковать. Она выложила все свои карты — ярость, интеллект, изощрённость. И проиграла. Потому что правила этой игры диктовал я. А моё главное правило было простым: я не отступлю. Ни перед чем.

Она думала, что завалит меня проблемами. А я видел в каждой из этих проблем — каждой безумной поставке, каждом невозможном сроке — ещё одну нить, которая будет связывать её со мной на месяцы, а то и годы. Ещё один повод для встреч, для звонков, для бесконечного взаимодействия.

Она хотела, чтобы я пожалел. А я только сильнее захотел её.

Я повернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как адреналин и какое-то дикое, первобытное веселье бурлят в крови. Она составила смету на свой собственный плен. И подписала её своим ледяным профессионализмом.

Игра продолжалась. И становилась только интереснее.