Никита

Весь остаток дня я метался из угла в угол, как дикий зверь в слишком тесной клетке. Воздух в квартире, обычно нейтральный и привычный, теперь казался густым, спертым, пропитанным запахом моего собственного бессильного раздражения. Солнечные лучи, игравшие на паркете длинными пыльными полосами, раздражали зрение, казались насмешкой над моим тщетным движением. Каждый ритмичный шаг от стены к окну и обратно отстукивал в висках одну и ту же навязчивую мысль: сбежала.

Нестерпимо, до боли в сжатых челюстях хотелось бросить эту глупую человеческую игру, перекинуться здесь и сейчас, в клочья разорвать эту дурацкую рубашку, ощутить под лапами упругость асфальта и отыскать, наконец, самому эту бестолковую, взбалмошную девчонку, посмевшую сбежать от меня. От меня. Волк внутри грудной клетки рвался наружу, глухо рыча, требуя действия, преследования, отметки. Ситуация была не просто досадной — она бросала вызов самой сути моей природы. Я был хищником, которого проигнорировала добыча, и это неимоверно, до белого каления бесило.

Я действительно, искренне недоумевал. Почему? В чем провинился? Мы говорили, я был… почти корректен. А она умчалась, словно от прокаженного, с таким ужасом в широких глазах, в которых я, к своему изумлению, успел заметить не только страх, но и какую-то дикую, животную решимость. Хотя, что тут рассуждать. Я никогда не мог до конца понять извилистую, запутанную человеческую логику. У нас, в стае, все куда проще: сила, иерархия, запах, право. Четко, ясно, без этих дурацких полутонов и двусмысленностей. А у них… Вечная игра в шифры. Чувствую, не просто мне с ней придется. Не тихоня-жертва, не послушная овечка. Вот угораздило же!

Я с силой провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы нахлынувшей досады. И почему, скажи на милость, мне в пары не могла достаться волчица? Ровная, сильная, понимающая с полуслова, с которой все ясно с первого взгляда. Нет же! Судьба, эта насмешница, подсунула свой сюрприз. На, распишись и получи загадку в юбке, с которой даже поговорить нормально не успел. И ладно бы какая-нибудь тихоня, пугливая и сговорчивая. С ними все просто — взгляд, приказ, покорность. Что скажешь, то и будет. Но нет, мне, видимо, на роду написано испытать все прелести. Отхватил себе в пары самую что ни на есть ненормальную, со спартанскими задатками бегуньи.

Мечась по комнате, я настолько углубился в водоворот собственных яростных мыслей, что пропустил первые, тихие признаки его приближения. Не услышал скрип ступенек на лестнице, не уловил вовремя знакомый, обычно ровный и спокойный запах сосны и железа — запах Алекса. Лишь когда тень заслонила свет из приоткрытой двери, я резко обернулся, почувствовав укол стыда. Ну вот, совсем из-за этой бедовой, этого сгустка нервов, нюх потерял! Осторожность притупилась. Так дело не пойдет — смертью может пахнуть. Нужно взять себя в руки. Нужно как можно скорее отыскать ее, вцепиться в судьбу зубами и поставить свою метку. Только тогда волк внутри успокоится, только тогда этот первобытный гул в крови стихнет. Иначе… Иначе альфа будет зол не на шутку, а его недовольство — это не выговор начальника, это что-то куда более серьезное и болезненное.

Алекс стоял на пороге, и вид у него был… не свой. Он не просто вошел — он вписался в пространство комнаты резким, рубленым движением, словно ему тесно в собственном теле.

— Ну, ты смог что-нибудь найти? — выпалил я, отбросив все предисловия. Церемонии были не к месту.

— Нашел, — прорычал он в ответ, низко, из самой глубины груди. Голос был не его — хриплый, перегруженный. С грохотом, заставившим вздрогнуть посуду в буфете, он отодвинул стул и плюхнулся на него, не снимая куртки. Весь его вид источал мрачное, сконцентрированное недовольство, граничащее с яростью.

Я пристально вгляделся в него. Крылья носа нервно подергивались, улавливая невидимые мне пока следы. Зрачки, обычно спокойные, были сужены в острые точки, а взгляд метался по комнате, не находя покоя, выискивая несуществующую угрозу. От него исходил запах — не просто волчий, а дикий, взвинченный, с горькой ноткой адреналина. Я сдержал вопрос о причине его состояния. Было очевидно — мужчина на грани. На грани оборота. Каждая мышца его могучего тела была напряжена как струна, и лишь титаническим усилием воли он удерживал зверя внутри. Одно неверное слово, один резкий звук — и волк вырвется, круша все на своем пути.

— Нашел, — повторил он уже немного тише, как бы успокаивая не меня, а самого себя, и позволил мне наконец выдохнуть сдавленное облегчение. Значит, не зря я терзался. Есть ниточка.

— Да рассказывай ты уже, черт возьми! — мое и без того истощенное терпение лопнуло. Голос сорвался на рык. — Или мне из тебя клещами каждое слово тянуть? Я здесь из угла в угол изжевался весь!

— Анастасия Северцева, — Алекс выдохнул имя, словно выплевывая что-то горькое. — Двадцать три года. Воспитанница детдома «Рассвет». Мужа, детей нет. Год назад с красным дипломом окончила Государственный институт искусств, специальность «графический дизайн». Устроилась в рекламное агентство «Вектор». Сейчас снимает однокомнатную квартиру на окраине, в старом кирпичном доме на Шестой Поперечной, недалеко от заброшенного завода.

Он швырнул на стол тонкую картонную папку-скоросшиватель. Она шлепнулась с негромким, но многозначительным звуком.

— Здесь вся информация, что удалось по ней наскрести за эти часы. Распечатки из соцсетей (закрытых, кстати, довольно умело), данные из архивов, пара фотографий со студенческих мероприятий и точный адрес. Девушка, надо сказать, ведет тихий образ жизни. Почти призрак.

Я потянулся к папке, ощущая, как пальцы сами собой жадно сомкнулись на шершавом картоне.

— Спасибо, — сказал я, и это было больше чем формальность. Это была благодарность одного хищника другому. — За мной должок.

Алекс резко кивнул, его взгляд, наконец, остановился на мне. В глазах бушевала буря.

— Разумеется. И отдать его ты можешь прямо сейчас.

— И как же? — насторожился я.

— Мне нужна неделя. Полная неделя, чтобы меня никто не дергал. Ни стая, ни ты. Я исчезаю.

— Алекс, что случилось? — не удержался я, хотя знал, что лезть в его дела без приглашения — опасно. Но это был мой друг. Его состояние пугало.

Он на мгновение замер, и по его лицу пробежала тень чего-то неуловимого — боли? Страха?

— Нет, — поспешно, почти резко ответил он, отводя взгляд. — Ничего такого. Просто… личное. Я во всем разберусь, просто нужно время. — Он добавил это после недолгого, тягостного молчания, но от этих слов не стало понятнее. Стало только тревожнее. «Личное» для нашего брата редко бывает безобидным.

— Надеюсь, это не станет проблемой для стаи, — все же вынужден был уточнить я, стиснув зубы. Долг долгом, но обязанности есть обязанности.

— Нет, — отрезал Алекс. — Это касается только меня. Никаких последствий. Я справлюсь в одиночку.

— Ну… — я тяжело вздохнул, ощущая вес папки в руках. — Если что, ты знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне. На любой крик.

Он кивнул, и в его взгляде на секунду мелькнула обычная, знакомая твердость.

— Знаю. Спасибо, Ник.

— Тогда жду тебя через неделю. Целого и невредимого.

Он поднялся, стул снова скрипнул, и через мгновение его тень исчезла в дверном проеме. Я остался один в наполненной вечерним сумраком комнате, но теперь уже не метался. Я стоял неподвижно, вцепившись в папку с судьбой. От прежней ярости не осталось и следа. Ее сменила холодная, хищная, сфокусированная решимость.

Я медленно открыл обложку. На самой первой странице, приколотая обычной канцелярской скрепкой, была черно-белая распечатка фотографии среднего качества. На ней — улыбающаяся девушка с темными, собранными в небрежный хвост волосами и светлыми, слишком серьезными для улыбки глазами. Анастасия Северцева.

Уголки моих губ сами собой дрогнули, обнажив клыки в подобии улыбки, в которой не было ничего человеческого.

— Ну что ж, Анастасия Северцева, — тихо прошептал я, и мой голос в тишине комнаты звучал как обещание, как приговор, как зов судьбы. — Теперь тебе точно никуда не деться. Игра началась. И бегать — это как раз по моей части.