Никита

Дверь в кабинет альфы была массивной, из темного дуба, и всегда казалась мне символическим порогом между миром обычных офисных забот и тем напряженным, заряженным пространством, где принимались решения, от которых зависела не только наша компания, но, как мне иногда казалось, и хрупкое равновесие всего нашего скрытого от глаз людского мира.

— И чего это ты всех сотрудников с утра пораньше расшугал? — спросил я, переступая этот порог.

Воздух внутри был густым, как сироп. Не от духоты — кондиционер работал бесшумно, — а от сконцентрированной, невысказанной ярости. Это была особая энергетика альфы, особенно этого альфы, когда он был не в духе. Она давила на барабанные перепонки, заставляла волосы на руках приподниматься, как перед грозой. Казалось, даже свет от массивной люстры становился более резким, а тени в углах — живее и глубже.

Кирилл сидел за своим столом-монолитом из черного стекла и стали. Он не смотрел на меня, уставившись в мерцающий экран ноутбука, но я видел напряжение в его широких плечах, в жилах, вздувшихся на сжатых кулаках. Его профиль, обычно выражавший холодную, почти хищную собранность, сейчас казался высеченным из гранита человеком, который с трудом сдерживает извержение вулкана внутри. Смотреть на него было по-настоящему страшно. Не страшно за себя — я знал, что его гнев направлен не на меня, — а страшно от осознания силы, которая вот-вот может сорваться с цепи. С ним явно происходило что-то большее, чем просто плохое утро. Это было что-то глубинное, неприятное, словно внутри него боролись две сущности, и исход этой битвы был неизвестен. И, как всегда в таких случаях, мой друг и босс замыкался в себе, пряча свою боль и ярость за стеной молчания.

— Я-то никого не пугал в отличие от тебя, — наконец отозвался он, медленно поворачивая ко мне голову. Его глаза, обычно пронзительно-серые, сейчас отливали холодным янтарем — верный признак, что его внутренний зверь был на пределе. Взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на сине-фиолетовом пятне под глазом и на царапине на скуле. — Кто это так постарался тебя разукрасить? Или ты решил ночью, после того, как все уснули, бродячих котов погонять?

Голос его звучал низко и глухо, но в нем явственно проскальзывала привычная издевка. Эти подколы, вместо того чтобы разрядить обстановку, лишь пробудили во мне собственную, тлеющую всю ночь волну злости. Она нарастала, подобно потоку, вырывающемуся из плотины, и вызвала в памяти яркую, болезненную картинку: ее глаза, вспыхнувшие не страхом, а дикой, необузданной яростью, ее движение, быстрее, чем я мог ожидать… Я непроизвольно скривился, почувствовав, как жар стыда и досады приливает к лицу, и плюхнулся на кожаный диван у стены, словно уставший после многокилометрового марш-броска, а не после бессонной ночи.

— Да ты не поверишь, — начал я, смотря в потолок. — Вчера в клубе, после того, как ты уехал по своему «срочному вызову», я, значит, решил подкатить к одной крошке. Вижу — стоит одна, смотрит в стакан, вся такая… загадочная. Аромат от нее — чистый вызов. Все вроде нормально было. Музыка гремит, свет мигает, я в своей лучшей форме. Подошел, завел свою шарманку, а она… — я с силой провел рукой по лицу, — а потом она как с цепи сорвалась. Не отвергла, не послала — нет. Кошка бешеная! Ни с того ни с сего — раз! — и вот тебе. Да с такой силой, что я, как дурак, отлетел. Чувство несправедливости, горячее и кислое, переполняло меня, как волны прибоя, смывающие все логичные построения.

— Ну хоть одна не пала к твоим ногам, — Кирилл откровенно рассмеялся, коротко и резко. Но в этом смехе было облегчение — он на секунду отвлекся от своих демонов. Ну хоть настроение ему поднял, спасая тем самым остальных сотрудников от гнева босса, который в такие моменты был непредсказуем и мог разнести совещание одним взглядом.

— Ты не понимаешь! — вырвалось у меня. Я подскочил с дивана, будто его ужалило. Не в силах усидеть на месте, я начал метаться по кабинету, от витрины с неясными артефактами до огромной карты города на стене. Я чувствовал себя раненым зверем, загнанным в клетку собственных мыслей. Меня бесило не столько ее поведение, сколько его абсурдность и моя собственная реакция. Да что ей вообще надо было? Какого черта она так отреагировала на обычный, в общем-то, флирт?! И почему я, вместо того чтобы забыть это как досадную помеху, чувствую эту тянущую связь где-то под ложечкой?

— Ну, так объясни, чего ты такой весь на нервах? — Кирилл откинулся в кресле, его взгляд стал внимательнее, аналитичнее. Альфа вышел из своего ступора, заинтересованный моей нетипичной истерикой.

Я остановился посреди комнаты, сжал кулаки. Сказать это вслух означало признать, признать перед собой и перед ним, что игра в вечного холостяка закончена.

— Она моя пара.

В кабинете повисла тишина, такая густая, что в ней можно было резать ножом нашу прежнюю, легкомысленную реальность. Кирилл не шевелился, лишь его янтарные искры в глазах вспыхнули ярче, а потом медленно погасли, сменившись чистым, ледяным изумлением. Да, для всего нашего мира — и для офиса, и для нашей стаи — я был эталонным бабником и повеcой, солнечным и беззаботным Никитой, который меняет девушек чаще, носки. Но мало кто замечал, как порой эта маска начинает натирать, как надоедает эта бесконечная игра. Даже оборотень, каким бы вольным он себя ни мнил, в глубине души мечтает найти ту самую, единственную, чей запах будет домом, а присутствие — тихой гаванью. И вот эта гавань дала мне по лицу.

— И что ты намерен делать дальше? — спросил Кирилл, без тени насмешки. Его голос был деловым, каким он бывал при разборе сложного контракта.

— Не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как вся энергия разом покидает меня. Я снова опустился на диван, будто опустошенная свеча, от которой остался только мягкий, оплывший воск. — Она вчера сбежала от меня. Просто растворилась в толпе, как призрак. Но далеко не убежит! — Внезапный прилив решимости заставил меня хищно оскалиться. — Я уже начал свои поиски. Охранники клуба кое-что помнят, таксисты… Даже телефон ее раздобыл. — Я посмотрел на друга с внезапно вспыхнувшей надеждой, забыв на секунду о его состоянии. — Ну, а у тебя что стряслось, что ты с утра на всех кидаешься, как будто весь мир лично тебя обидел?

Кирилл отвел взгляд, снова уставившись в окно, за которым лежал бесчувственный к нашим драмам город.

— Да сам не знаю, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучала усталая растерянность. — Наверное, полнолуние близко. Зверь… беспокойный. Будто что-то щелкает внутри, на самой грани слуха. Или не щелкает, а скребется. Взять верх пытается не просто так, а будто… будто на что-то реагирует.

— Странно… Никогда тебя таким не видел, — тихо сказал я.

— Да я и сам себя так никогда не чувствовал, — признался он, сжимая переносицу пальцами. Потом вздохнул, и с этим вздохом альфа как будто натянул на себя свой привычный, командный панцирь. — Ну да ладно. Давай за работу. Дела не ждут, а время, как назло, уходит быстрее обычного.

* * *

Работы и правда было немало. Текущие проекты, отчеты по патрулированию секторов, финансовые сводки от Наташи — наш «бизнес» имел множество вполне легальных и не очень граней. И, как ни странно, эта рутина помогла. Монотонное заполнение таблиц, анализ данных, звонки — все это создавало белый шум, в котором тонули навязчивые мысли о вчерашнем вечере, о ее взгляде, о том, как в один миг все мои легкомысленные планы на интрижку взорвались, оставив после себя тревожное, но неотвязное чувство судьбы.

Первые два часа пролетели как один миг. Я уткнулся в экран, пытаясь сосредоточиться на цифрах и графиках. Кирилл был не в духе и требовал результатов, его краткие реплики были резки, как удары хлыста. Но даже погрузившись в работу, я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Он наблюдал. Не только за работой, но и за мной. А я, в свою очередь, ловил краем глаза, как он иногда замолкал на полуслове, застывая, будто прислушиваясь к чему-то далекому, и его пальцы судорожно сжимали край стола.

— Ладно, можешь закончить эту папку и валить, — внезапно произнес он, уже ближе к обеду. — Все равно толку от тебя сегодня, как от козла молока. Но, — он приостановился, его взгляд, задумчивый и отстраненный, снова уперся в экран, будто там была не таблица, а некая важная головоломка, — мне кажется, ты не сможешь себя успокоить, пока не разберешься со своими… чувствами.

Я вновь тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. Кирилл, как всегда, бил в самую точку. Он мог быть прав, но как объяснить это самому себе? Моя жизнь последних лет была четким, простым рисунком: вечеринки, легкие интрижки, забавы, чувство превосходства и свободы. А теперь кто-то взял и разлил по этому рисунку черную тушь, смазав все контуры. Пришло время задуматься о вещах серьезных, и от этой серьезности у меня сводило желудок.

— Да, просто мне нужно найти её, — сказал я, стараясь вложить в голос всю свою поддельную уверенность. — Она где-то рядом. Я это чувствую кожей. Каждый нерв будто натянут в ее сторону. Но в тот момент, когда все пошло не так, я… я растерялся. Не ожидал такой реакции от человека, который, казалось бы, даже не должен был осознавать…

Дверь кабинета внезапно распахнулась, без стука, резко и бесцеремонно, словно ворвался порыв ветра. В комнату вошла Наташа, наша бухгалтерша и, по совместительству, человек, отвечающий за «чистоту» наших финансовых потоков. Ее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было хмурым, а в глазах горели холодные огоньки раздражения. Она прошла через весь кабинет, своим четким, отточенным шагом, абсолютно игнорируя напряженную атмосферу, и шлепнула толстую папку с бумагами прямо перед Кириллом.

— Извините за вторжение, Кирилл Владимирович, но проблемы не терпят. У нас кризис с «Северными ставками». Они не просто отказываются от новых условий — они требуют личной встречи. И не когда-нибудь, а сейчас. Их представитель уже ждет в переговорной на втором этаже, — ее голос был ровным, но стальным, и он грубо, без всяких церемоний, разрезал ту личную драму, что разворачивалась между нами.

— Какого черта?! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. Злость, на время придавленная работой, вспыхнула с новой силой — злость на эту неподходящую, дурацкую ситуацию, на работу, которая всегда лезет не вовремя, на ее, Наташино, бесчувствие. — Сейчас вообще не время!

Кирилл метнул на меня укоризненный, быстрый, как удар клинка, взгляд. В нем читалось: «Заткнись. Это важнее». Но я уже не мог остановиться. Все мои мысли снова сжались в один тугой узел, в центре которого было ее лицо. Я должен был избавиться от этого, от всех этих лишних, ненужных деталей, найти ее и все выяснить. Я собрался с мыслями, готовый выпалить что-то резкое Наташе, но Кирилл опередил меня, встав во весь рост. В его движении была такая скрытая мощь, что даже Наташа на мгновение отступила на полшага.

— Хорошо, — произнес он ледяным тоном, в котором уже не было ни следов его утренней растерянности, только привычная властность. — Это действительно важнее твоих щенячьих терзаний. Лучше всего, если я встречусь с ними сам. С этими… партнерами у меня есть свои, не до конца завершенные дела.

Наташа кивнула, отметив про себя его решимость. — Они дали нам час. Не больше.

— Прекрасно, — проворчал Кирилл, снимая с вешалки идеально скроенный пиджак. — Так, всё, Никита. Собирай свои вещи и свои растрепанные чувства. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то сложное: усталость, понимание и тень того самого, утреннего беспокойства. — Я отправляюсь туда, чтобы решать реальные проблемы. А ты — домой. Или на поиски своей «проблемы». Но чтобы к завтрашнему утру ты был здесь с ясной головой. Понял?

Он не стал ждать ответа, вышел из-за стола и направился к двери, его фигура вновь излучала неоспоримый авторитет. Но я, видевший его всего час назад сидящим в той же позе, что и раненый зверь, знал — эта твердость была лишь тонким льдом над очень глубокой и бурной водой. А за дверью кабинета меня ждал город — огромный, шумный и полный тайн, в котором где-то пряталась та, что одним ударом перевернула всю мою жизнь.