Настя

Громкая, пронзительная, бескомпромиссная трель будильника врезалась в тишину комнаты, как нож в масло. Она была не просто звуком — она была физическим насилием над сознанием. Волна оглушающего, металлического дребезжания прокатилась по барабанным перепонкам, выкорчевала из глубин такого сладкого, такого цепкого сна, где не было ни вокзалов, ни прощаний, ни мужчин с горящими глазами. Сон сопротивлялся, цеплялся когтями, но будильник был безжалостен. Он бил и бил, пока последние обрывки иллюзий не разлетелись прахом.

Я застонала, уткнувшись лицом в подушку, которая ещё хранила тепло и запах сна. Каждая клетка моего тела, каждая косточка в этой «многострадальной тушке», как я мысленно её окрестила, вопила против необходимости движения. Казалось, за ночь меня не выспали, а разобрали на винтики, побили молотком и собрали обратно, скрепив скотчем и тугими узлами напряжения в плечах и шее. С огромным, титаническим усилием, словно выбираясь из трясины, я оторвала щеку от ткани, потом — плечо, потом, с глухим стоном, перекатилась на спину. Глаза упрямо не хотели открываться, слипшись от сна и, возможно, подсушенных за ночь следов вчерашних переживаний.

Плеснувшись с дивана, я поплелась в ванную, волоча за собой одеяло, как саван. Пол был холодным, и этот холод через ступни напоминал о неприглядной реальности. Включила душ, дала воде нагреться, стоя под струями и глядя в стену пустым взглядом. Но вот первые тёплые, а затем и горячие струи коснулись кожи. Это было не просто мытьё. Это было ритуальное очищение, попытка смыть с себя липкую паутину ночных кошмаров и тяжёлой грусти. Вода, «живительная, волшебная влага», как пелось в какой-то старой песне, била по затылку, по плечам, смывая остатки сна, физическую усталость и часть душевной тяжести. Она не могла смыть всё, но давала иллюзию обновления. Я стояла, закрыв глаза, и позволяла воде унести часть беспокойства в сливное отверстие. «Никогда не любила рано вставать, — думала я, намыливая волосы. — А уж вставать ради такого дня…»

Вытеревшись полотенцем, которое пахло чужим, но привычным кондиционером Лики, я надела старый, мягкий халат и, наконец, с некоторым подобием жизни в конечностях, направилась на кухню.

И там меня ждало зрелище, от которого остатки утреннего ступора испарились, сменившись жгучей, несправедливой завистью.

На кухне, залитой мягким утренним светом, царила Лика. И слово «царила» здесь было самым точным. Она не просто готовила завтрак. Она совершала какой-то грациозный, бодрый ритуал. Она двигалась у плиты с легкостью балерины, её волосы были аккуратно убраны в небрежный, но идеальный пучок, на лице — лёгкий, естественный румянец. Воздух был наполнен божественными ароматами: горьковатым, пробуждающим запахом свежесваренного кофе, сладковатым духом подрумянивающихся блинчиков, чем-то ванильным. И вся она, Лика, в этом потоке запахов и света, казалось, светилась изнутри. Она была воплощением утренней бодрости, продуктивности и душевного равновесия, к которым я в своём текущем состоянии могла только беспомощно тянуться.

Меня это бесило. Бесило до скрежета зубов. До иррациональной ярости. Как так?! Мы легли примерно в одно время. У неё сегодня стресс, переломный момент жизни, отъезд! А у меня… у меня просто стресс. И почему она выглядит, будто только что вернулась с медитативного ретрита в горах, а я — как зомби, выкопанный из неглубокой могилы после не самой удачной ночи?

Она услышала мои шаги, обернулась, и её лицо озарила та самая, «неприличная пакостная улыбочка». Она подняла к губам свою большую керамическую кружку с надписью «Не разговаривай с кофе», сделала глоток и сказала:

— Ты чего это так скорчилась? Утро добрым не бывает, но у тебя вид, будто оно было не просто недобрым, а лично тебе нахулиганило.

Её тон был лёгким, дразнящим, и это подлило масла в огонь моего раздражения.

— Да на тебя смотреть тошно, вот что! — выпалила я, плюхаясь на стул за кухонным столом. — Серьёзно, Лик, как тебе это удаётся? Раскрой секрет. Мы вроде вместе уходили в царство Морфея. Ты вроде даже встала раньше меня. И при этом ты… ты просто цветёшь! Ты пахнешь кофе и успехом! А я… — я обвела себя жестом, с ног до головы, в старом халате и с мокрыми, торчащими во все стороны волосами. — Я похожа на существо, которое случайно выползло из тёмного угла и сейчас зашипит на солнечный свет. Где справедливость? А? Ты колдуешь? У тебя в роду точно ведьмы были, не спорь!

Лика рассмеялась, звонко и искренне. Она поставила передо мной тарелку, на которую с лёгким шлепком упали два идеальных, румяных, дымящихся блинчика. Рядом появилась небольшая пиала со сметаной и баночка с вареньем.

— Ешь уже, зомбак ты мой ходячий, — сказала она, и в её голосе сквозила та самая, привычная забота, которая всегда меня и бесила, и успокаивала одновременно. — Нечего на людей кидаться с утра пораньше. Тебе просто сахар в крови упал. А нам, между прочим, собираться пора. Через час выезжаем, если не хотим попасть в пробку и опоздать на мой же собственный поезд. А это, знаешь ли, будет полный ауф.

Она была права. И от этой правоты стало ещё горше. Я намазала блинчик сметаной, посыпала сахаром (справедливость — это когда ты ешь углеводы в стрессовой ситуации) и принялась есть, украдкой наблюдая, как Лика с невероятной эффективностью моет сковородку, протирает стол, проверяет, всё ли сложено. Её собранность была живым укором моему внутреннему раздраю.

* * *

Время, предсказуемо, сыграло с нами злую шутку. Оно, которое обычно тянется как жвачка, на этот раз пролетело со скоростью пули. Не успели мы доесть, как уже нужно было зубы чистить, одеваться, проверять документы и билеты, запирать квартиру. Суматоха сборов, крики «Ты видела мой телефон?», «А зарядку?» — всё это создавало какой-то нервный, суетливый пузырь, внутри которого некогда было думать о грядущей разлуке. Пока мы ехали в такси через утренний город, я смотрела в окно на мелькающие улицы и чувствовала, как внутри нарастает тихая, но неумолимая паника. Как пустота, которая скоро заполнит всё.

И вот он, перрон. Место, где время и пространство сжимаются в тугой, болезненный узел. Вокзал встретил нас не архитектурой, а живым, дышащим организмом толпы. Гомон стоял невообразимый: смешивались голоса, плач детей, объявления диктора, переклички, грохот тележек. Люди сновали во всех направлениях, как потревоженные муравьи: кто-то нёсся, едва не сбивая других, кто-то стоял в растерянности, кто-то плакал в объятиях близких. Воздух был густым от запахов кофе из автоматов, пота, металла и какой-то особой, вокзальной пыли. Я ненавидела это место. Ненавидела эту толкотню, этот шум, который не давал сосредоточиться на главном, выхолащивая прощание до набора механических действий.

Мы пробились сквозь людской поток к нужной платформе. Цифры на табло отсчитывали минуты. Сердце сжалось.

— Ну, вот и всё, — сказала я, пытаясь вложить в голос бодрость, которая не удалась.

Лика повернулась ко мне. В её глазах, таких знакомых, тоже блестело что-то влажное, но она упрямо улыбалась.

— Звони, — сказала я, обнимая её. Объятие было крепким, таким, каким обнимаются, когда хотят передать то, для чего нет слов. Я вжалась в её плечо, вдыхая знакомый запах её шампуня и духов, пытаясь запомнить это ощущение надежности, которое дарило только её присутствие. — Звони почаще. Не реже трёх раз в день. Или присылай голосовухи. Я буду скучать, сволочь. По всем нашим дурацким разговорам, по совместным завтракам, по твоим утренним ухмылкам… По всему.

Она рассмеялась, и в смехе слышались слёзы.

— Я тоже, солнечная ты моя психопатка, буду скучать, — она отстранилась и взяла меня за плечи, глядя прямо в глаза. — По твоему безумному карьерному фанатизму, по твоим идеям, от которых волосы встают дыбом, по твоей способности находить приключения в самом неожиданном месте. — Она вытерла тыльной стороной ладони щёку. — Но я же не на Луну улетаю. Ты всегда сможешь приехать. В любой момент. Как только наскребёшь денег на билет или надоест твой босс-самодур.

— Обязательно, — кивнула я, и мой голос дрогнул, выдавая всё то волнение, которое я пыталась скрыть за шутками. — Как только разгребу завалы. Первым рейсом.

В этот момент громкоговоритель рявкнул о прибытии поезда. И вот он, состав, медленно, величаво, заполнил пространство платформы. Двери со шипением открылись, и новая волна суеты накрыла нас. Люди ринулись занимать места, прощаться.

— Счастливого пути, — прошептала я, целуя Лику в щёку. Губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи. — Самого-самого счастливого. Пусть всё получится. Найди там свою квартиру, влюбись в красивого питерского интеллигента и стань большим начальником. А главное… позвони, как доберёшься, ладно? Чтобы я знала, что ты цела и невредима. Мне будет очень интересно всё узнать. Как там, что там.

— Хорошо, — кивнула Лика, её голос был твёрдым. Она поправила ремень сумки на плече. — Обещаю. Всё расскажу. Пока.

— Пока, моя хорошая. Береги себя. И… смотри в оба.

Она улыбнулась последний раз, развернулась и скрылась в зеве вагона. Я стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь сквозь грязное стекло разглядеть её силуэт в толпе пассажиров. Не увидела.

Поезд постоял ещё несколько бесконечных минут, а потом, с глухим стуком, медленно тронулся. Сначала еле-еле, потом набирая скорость. Я смотрела, как удаляются вагоны, как мелькают в окнах чужие лица, как состав превращается в цветную полосу, а затем и вовсе растворяется в перспективе путей, скрываясь за поворотом и городскими постройками.

А я всё стояла. Стояла, будто прикованная невидимыми цепями к этому месту на холодном бетоне платформы. Шум вокруг как будто стих, превратившись в отдалённый гул. Внутри была оглушительная тишина. Лучшая подруга, сестра, мой тыл и мой самый главный человек уехала за тысячу километров. И сегодня, как на зло, у меня был выходной. Не было срочной работы, которая могла бы отвлечь, не было дедлайнов, требующих немедленного погружения. Была «особая атмосфера свободы», как иронизировал мой внутренний голос. Свобода оказалась страшной пустотой.

Я медленно огляделась. Люди расходились. Кто-то ещё махал рукой, кто-то вытирал слёзы. Мне нужно было двигаться, что-то делать. Но куда идти? Домой? В ту самую пустую квартиру, где меня не ждёт даже кот, чтобы потереться о ноги и напомнить, что ты кому-то нужен? Мысль о том, чтобы вернуться в это молчаливое пространство, усиленное сегодняшним одиночеством, была невыносима. Там меня ждал только давно забытый и ненавистный проект Царева — символ всего, что пошло не так в моей профессиональной жизни.

«Нет, — решительно подумала я. — Не сегодня. Сегодня я не могу позволить себе погрузиться в это».

Я вышла с вокзала, и осеннее солнце, бледное и негреющее, ударило мне в глаза. Я постояла, куря на ветру, а потом открыла приложение такси. Цель была проста и понятна: ближайший крупный торговый центр. Храм потребления. Место, где можно потеряться в толпе, в музыке, в ярких витринах. Место, где твоё одиночество — не уникальная трагедия, а часть общего фона. Где можно купить себе немножко эндорфинов за деньги, завернутых в красивый пакет.

* * *

Через час я уже блуждала по сияющим, бесконечным галереям торгового центра. Громкая, ненавязчивая поп-музыка лилась из динамиков, смешиваясь с гулом голосов, смехом, звуком кассовых аппаратов. Воздух был пропитан запахами кофе из кофейни, свежей выпечки, парфюмерных тестеров и нового текстиля. Я шла мимо витрин, сверкающих манекенов, рекламных плакатов с улыбающимися лицами. Сначала я просто шла, позволяя потоку людей нести себя, смотреть глазами, но не видеть.

Но постепенно магия места начала действовать. Я зашла в магазин косметики, побродила между полок, потрогала мягкие кисти, понюхала новые ароматы духов. Потом перешла в магазин одежды, примерила пару свитеров — мягких, уютных, в спокойных тонах. Я не собиралась ничего покупать, но сам процесс — касаться тканей, смотреть на своё отражение в зеркале, пусть и уставшее, — был терапевтичным. Я купила кофе с сиропом и сдобную булку с корицей, села на скамейку в атриуме и просто наблюдала за людьми: за спешащими семьями, воркующими парочками, такими же одинокими покупателями, как я.

Настроение, действительно, понемногу поднималось. Окружающая атмосфера — эта искусственная, но эффективная атмосфера лёгкого гедонизма — делала своё дело. Она не лечила боль, но мягко обволакивала её, приглушая острые углы. Чтобы «закрепить положительный результат», как сказал бы какой-нибудь блогер, я провела в «царстве шопинга» ещё пару часов. В итоге в моих руках оказалось пару пакетов: с тем самым уютным свитером, новой книгой, которую я давно хотела прочитать, и набором дорогих косметических масок «для снятия стресса и восстановления». Ирония не ускользнула от меня.

Ноги начали ныть, а сумки — оттягивать руки. Чувство временной эйфории начало рассеиваться, уступая место привычной усталости. Пора было возвращаться в реальность. Я вызвала такси и поехала домой.

Дорогой я смотрела в окно на вечерний город. Огни зажигались, жизнь кипела. Но внутри у меня снова поселилась тяжёлая, знакомая тишина. Торговый центр был лишь временным убежищем. Теперь меня ждала родная квартирка. И в ней — не просто пустота. В ней ждал давно забытый и ненавистный проект Царева, лежащий в папке на моём столе, как упрёк и напоминание о том, что от реальности, какой бы неприятной она ни была, не спрячешься ни за шопингом, ни за поездками друзей. Что завтра снова будет понедельник, снова звонок Коршунова, снова бесконечные правки. И где-то там, в этом же городе, возможно, ходит человек, который сказал, что я «только его». И это, пожалуй, было самым тяжёлым грузом в моих сегодняшних сумках.