Я испытываю непередаваемое облегчение, когда наконец понимаю, в чем дело. В кабинет вхожу уверенной походкой, убедившись, что кроме храпящего Смолина внутри больше никого нет.

Не знаю почему, но вид спящего начальника вызывает у меня улыбку, хорошо, что сам Смолин не видит мое чересчур довольное выражение лица. Я подхожу к столу практически впритык, останавливаюсь в каких-то паре сантиметрах от края и зачем-то рассматриваю начальника.

Он в самом деле спит, вот так, прямо на кресле, опустив голову на сложенные на столе руки. Интересно, и часто он так?

Нет, я помню, конечно, о его трудоголизме, мне, наверное, об этом только ленивый не сказал, но до сего момента я не предполагала, насколько все плохо. Патологически плохо, если он спит в собственном кабинете, обложенный документами.

Кстати о них. Опускаю взгляд на источник недавнего шума, им оказывается плотная, набитая бумагами папка. Некоторые документа в результате падения разлетелись.

Смотрю на все это безобразие и, покачав головой, принимаюсь собирать с пола разбросанные по нему бумаги.

Аккуратно складываю их в стопочку и вместе с папкой кладу на край стола.

С пару секунд, переминаясь с ноги на ногу, бездумно осматриваю кабинет.

Вчера я больше смотрела на не слишком приятного в общении Смолина и как-то не обратила внимание на интерьер вокруг. Впрочем, ничего интересного я не упустила. Кабинет под стать своему хозяину. Ничего лишнего, ничего кричащего и способного привлечь внимание. Большой стеклянный шкаф, тянущийся вдоль стены позади кресла Смолина, массивный деревянный стол, пара кресел для посетителей и черный кожаный диван в противоположном углу. Наличие последнего я, кстати, вчера как-то упустила. Как и дверь рядом с диваном, ведущую в соседнее помещение. Или она декоративная?

Осмотревшись в кабинете, снова переключаю внимание на Смолина, который, надо заметить все еще мирно посапывает. Разглядываю его скрюченную спину и думаю, что трындец его позвоночнику настанет задолго до выхода на пенсию.

Нет, ну правда же, разве можно так спать? Это же неудобно. Лег бы на диван в конце концов, раз такой трудоголик, не для красоты же он в кабинете стоит.

Ну и что мне с тобой делать, господин начальник? Будить тебя или оставить еще поспать? В принципе можно оставить поспать, черт его знает, как этот ненормальный отреагирует на проявленную мною инициативу, с другой стороны, если не разбужу, может быть хуже.

Ай, к черту, была не была.

Подхожу к нему совсем близко и тянусь ладонью к плечу.

— Вячеслав Павлович, — трясу его за плечо, — Вячеслав Павлович?

Он что-то недовольно мычит, дергает плечом и повернув голову в сторону, продолжает спать.

Нормально?

И что мне делать? Ну не из лейки же его поливать?

Я еще несколько раз трясу его за плечо и окликиваю. Не получив толком никакой реакции, упираю руки в бока и надуваю щеки.

— Пу-пу-пу, — выпускаю воздух, сквозь сомкнутые губы.

Ладно, здесь, видимо, нужна тяжелая артиллерия. Прикинув последствия, все же решаю рискнуть. Нет, в моей дурацкой выдумке нет никакой необходимости, но ребяческое начало во мне так и подмывает сделать глупость.

Выхожу в приемную, быстро беру свой телефон и возвращаюсь в кабинет. Отыскав приложение, имитирующее звуки, которое я еще во время учебы в колледже скачала, нахожу в нем звук гудка клаксона и, не давая себе передумать, тыкаю несколько раз в сенсорный экран.

Сама вздрагиваю, когда раздается гудок.

С громкость я не подрассчитала, думала, получится тише. В результате моей почти безобидной шалости Смолин резко отрывает голову от стола и даже подскакивает на ноги.

— Какого хрена? — сокрушается, ошалело осматриваясь по сторонам.

А я в свою очередь делаю шаг назад, ближе к двери, чтобы если что, улизнуть из кабинета.

Телефон все еще продолжает орать, и отключить противный гудок я догадываюсь только когда взбешенный взгляд Смолина устремляется на меня.

— Упс, — произношу виновато.

— Ты долбанутая, что ли? Совсем охренела? — орет, разозленный моим поступком.

Ну я бы на его месте, пожалуй, тоже не обрадовалась. И, честно говоря, я и сама не знаю, зачем это сделала.

— Я пыталась вас разбудить иначе, но вы отказывались просыпаться, — произношу в свое оправдание и для убедительности невинно хлопаю ресницами.

— И ты не решила меня до инфаркта довести? — продолжает на повышенных тонах, но, кажется, злится уже меньше.

Или мне просто хочется в это верить?

Да нет, действительно не злится, даже взгляд со злобного сменился на заинтересованный и слегка охреневающий. Но это как раз объяснимо. Вряд ли кто-то до меня осмеливался на подобную выходку.

— Ну вы молоды и вроде следите за собой, так что шанс умереть сегодня от инфаркта был минимален, — рою себе могилу.

Не умею я вовремя промолчать.

— А ты не подумала, — он выходит из-за стола и направляется ко мне, — что у меня могла быть сердечная недостаточность, например? — становится совсем близко, угрожающе нависая надо мной.

Мама.

— Судя по слухам, которые о вас ходят, на больного сердечника вы не тянете, — тараторю, задрав нос глядя ему в глаза.

— Нет я не пойму, ты бессмертная, что ли?

Клянусь, его суровое лицо трогает едва-едва заметная улыбка, трогает и тотчас пропадает.