Стоя под обжигающими струями воды Дана все никак не могла согреться. За последние месяцы она постоянно, постоянно мерзла, словно внутри нее поселился огромный кусок льда. Он и раньше там был, но сейчас он сковывал ее всю, медленно но верно вытесняя все, что было в ней человеческого. Она видела перед собой только одно — уничтожение бывшего мужа любыми способами. Не только за себя, за других — тоже.

Вечером он привез ее не в свою квартиру, как она того ожидала, а в дом. В тот дом, где долгие годы после нее жил с Надеждой и сыном. Впрочем, глаза Даны следов той, что когда-то заняла ее место не нашли — Марат избавился не только от женщины.

Тихо поужинали в домашней обстановке, и Дана поразилась тому, что Марат сам помог накрыть ей на стол — раньше он такого не делал. Тихо говорили о делах, о планах, о жизни, сидя перед камином с бокалом вина и фруктами.

— Папа… — раздалось неожиданно сзади, и Дана вздрогнула всем телом.

На пороге гостиной стоял мальчик — красивый, светловолосый, с большими глазами обрамленными почти неприлично длинными ресницами.

— Ваня, — Марат среагировал моментально, бросив быстрый виноватый взгляд на женщину, поднимаясь и обнимая сына. Тот доверчиво прижался к сильному плечу, положив голову на отца.

— Мне страшно стало… — чуть слышно пожаловался он. — Тебя давно не было….

Ком в горле Даны стал настолько большим, что она быстро отвернулась, боясь, что из глаз брызнут слёзы. Мальчишка ничем, ну абсолютно ничем не напоминал Марата. Он взял многое от матери — непутёвой, глупой, но всё же простой женщины. Большущие глаза смотрели на Дану настороженно, но без враждебности.

— Идём… — Марат легко поднял сына на руки и понёс наверх.

— Я к маме хочу… — услышала Дана тихий, сонный шепот мальчика, прежде чем шаги затихли на лестнице.

Утром она вернулась в свою квартиру — шофер Марата привез. Зашла в тихую прихожую и сразу же опустилась на диванчик — документы, которые она забрала с собой рассыпались по полу. На губах все еще ощущались горячие поцелуи мужа, после каждого из которых внутри что-то ломалось. И вспоминался завтрак на троих, когда Марат улыбался ей счастливыми глазами, намазывая бутерброд на хлеб сына.

Завтрак счастливой семьи, частью которой она стала.

Дана вышла из душа, ступая босыми ногами по линолеуму и все так же разбросанным документам, которые нужно было отправить Лоскутову и Ярову.

И оттягивала этот момент. Не потому что колебалась, а потому что тупо боялась услышать голос Толи в трубке. Или увидеть письмо Алексея на почте.

Потому что легче не стало, не смотря на то, что прошлым вечером и ночью зверь ел с ее рук. Зверь, который считал себя самым умным и хитрым, мурлыкал от ее прикосновений, готовый бросит к ее ногам все, что у него было.

Потому что внутри Дана поняла, почувствовала, едва зайдя домой, что что-то порвалось рядом с ней. Что-то невероятно важное и нужное ей самой.

Даже не одеваясь отсканировала документы и отправила письмом Алексею.

Ответа не последовало.

Ни через пять минут, ни через десять, ни через час, ни через два.

Не выдержала, достала из тайника телефон и набрала его номер.

Ответа не было.

Внутри росло раздражение и липкий, мучительный страх. Она попыталась снова и снова, но все с тем же результатом — никаким.

Лоскутов ответил почти сразу.

— Толя, что происходит? — накрученная, заведенная, злая, она даже не поздоровалась.

Анатолий только хмыкнул в трубку

— Ты дура, Дана? Или прикидываешься?

Она молчала в ответ, злясь.

— Я отправила вам на почту документы, — голос женщины был ледяным. — Посмотрите.

Лоскутом тяжело дышал.

— Скажи, Дан, тебе стало легче? — вдруг спросил он. — Да, я видел документы…. Не дешево продала душу, а?

— Толь, ты в своем уме вообще? — руки женщины затряслись. — Ты что несешь?

— Я про твою ночь с этим ублюдком! — рявкнул Лоскутов напрочь теряя свое хваленое самообладание. — Дана…. У меня даже слов нет….

— Тогда и молчи! — она чувствовала, что звереет.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила, а? — с болью и горечью спросил Лоскутов.

— А что я натворила, Толь? — зло ответила женщина. — Он ест у меня с рук! Я подобралась настолько близко, насколько это возможно…

— И? — скептически заметил Лоскутов. — Что ты узнала? Что нашла? Документы, может быть? Или архив? Или выяснила, кто такой Альберт? Или… — его голос внезапно стал глухим, — ты просто…. Отдала ему себя за эти его документы? Хочешь вернуть свои деньги, Дана? Просто забрать их у него? Все в это обернулось?

От этих слов она помертвела внутри. Открывала и закрывала рот, не в силах и слова сказать. Обида и горечь смешались в один коктейль.

— Лоскутов, пошел ты нахуй! — четко и по слогам произнесла она. — Ты, блядь, мне кто? Отец? Или может муж? Или брат? Ты, сучонок, какое право имеешь меня судить, а? Напомнить тебе, что со мной твой братец сделал? Напомнить? Забыл? Вы оба вообще рта открывать в мою сторону права не имеете! Яров, небось, тоже сейчас рыцаря в белом пальто корчит, да?

— Он пьет, Дана. Он пьет всю ночь не просыхая. Я таким своего брата не видел никогда.

— Так это его проблемы! Не мои! — злые слезы все-таки хлынули из глаз. — На что он рассчитывал? На мой целибат? Или что вокруг него вся моя жизнь вертится? Он всего лишь насильник, Толя, который почему-то решил, что имеет на меня право! Пьет? Ну так когда протрезвеет, пусть документы проанализирует, если ничего другого не может! Не мужик, так финансовое приложение!

— Дана… — прошептал Анатолий. — А я для тебя кто? Силовое приложение?

— Да я понятия не имею! С Маратом закончим, и можете валить на все четыре стороны! Судильщики гребаные!

Лоскутов долго молчал, а когда заговорил, голос был сухим и деловым.

— Я почти поймал кота за яйца. Алексей придушит его еще сильнее. А ты…. Подписывай документы и сваливай из города подальше. Получишь свои деньги, когда мы закончим, что начали. Осталось не долго, я почти размотал клубок.

— Что ты нашел? — хмуро спросила женщина, чувствуя внутри такую тяжесть, что хотелось выть.

— Тебя это не касается, — отрезал Лоскутов. — Собирай манатки и проваливай подальше — скоро начнется заваруха. Больше к Марату не лезь — крыса загнанная в угол начнет бросаться.

Внутри стало совсем холодно и темно.

— Толя…. — ее голос сломался.

— И к Алексею больше не лезь, — все так же ровно приказал он. — Не звони и не пиши. Он не может тебе отвечать — занят другим. Все, Дана, твоя работа закончена — сиди и наблюдай за падением Лодыгина. И Яров в твоей жизни больше не появится — ты своего добилась.

Она открыла рот, но Лоскутов уже нажал отбой.

Дана медленно закрыла глаза.

Она подписала документы, она передала их Марату, зная, что тот запустил процесс. Она говорила с ним каждый день — потому что больше говорить было не с кем. Эли она не звонила — потерять последнего близкого человека Дана не могла. Просто не могла.

Взяла отпуск, который не брала вот уже два года и лежала на диване, глядя в потолок.

Марат присылал букеты и продукты, посчитав, что она заболела.

Она даже не ставила их в вазу, так и валялись в углу, засыхая и осыпаясь.

Марат предложил, как только завершит все дела, уехать вместе с ним и Ваней.

Она согласилась, не имея сил даже пошевелиться. Даже во сне прислушиваясь к своему телефону и планшету, точно надеялась услышать сообщение, письмо или звонок. Голова знала, что этого не будет, но привычка сохранилась.

В Москве прошел первый серьезный снегопад. Дана наблюдала его из окна квартиры. Одна. Белые хлопья медленно кружились за стеклом, покрывая город мягким, равнодушным покрывалом. А внутри неё по-прежнему оставался только лёд.

— Так нельзя, Данка, — Эли положила прохладную руку на горячий лоб подруги. — Знаю, тебе плохо, ты злишься и обижаешься, ты скучаешь….

— Мне никак, Эли, — перебила Дана. — Мне просто никак.

Девушка кивнула, вздохнув.

— Тоже меня осуждаешь? — ощерилась женщина.

— И не думала, — покачала Эли головой. — Ты совершаешь ошибки, но ты человек.

— Я не…

— Стадия отрицания, — девушка пригубила чай. — Встань, Дана, приведи себя в порядок и займись хоть чем-нибудь полезным! Сделай то, что считаешь нужным. Иди, просто погуляй, Дана.

— Не хочу…. Эли… мне ведь не нужны эти деньги…. Это…

— Дана…. Вам всем больно. И тебе, и тем двоим. А когда людям больно — они срываются на самых близких. На тех, кого любят. Особенно, если дело касается тех, кого любят. Считай, подруга, что и Алексей свой путь прошел — ты его изнасиловала не хуже, чем он тебя. Что у него осталось? Да ничего. Ни гордости, ни уверенности, ни семьи, ни любимой. Ты его в грязь втоптала — неудачник во всем — семью не защитил, отомстить сам не смог, прощения так и не получил. Толя…. Ну ему сейчас тоже не позавидуешь: брат на грани, следить за упырем надо, ты на грани. Он-то все видит, все понимает, а сделать ничего не может. Ты…. Ну тут и говорить нечего. Ты идешь своим путем, тебе это важно. И даже если ошибки совершаешь — это твои ошибки, а не продиктованные кем-то. Но и ответственность твоя, Дана.

Она медленно поднялась, кутаясь в шаль.

— Где упыреныш?

— Улетел на Кипр, — ответила Дана. — Когда вернется — пока не знает. Та же схема…. Спасает активы, что еще остались, переписывая на шлюху…. То есть — меня. Но на этот раз все хуже — у него мало времени. Очень мало. Подробности не знаю — меня больше не просвещают, — она зябко поежилась. — Меня вообще больше в известность не ставят….

— Соберись, — приказала Эли. — Соберись, Дана. Пожалела себя недельку и хватит. Или давай уедем, как велел Толя, или…

Дана поднялась с дивана и пошла в душ — нужно было привести себя в порядок. Уезжать она не планировала. Были и другие дела.

Зачем она вообще сюда приехала? Для чего?

Дана понятия не имела, садясь под раскидистой ивой на скамейку и кутаясь в дорогое пальто. Девушка, смотрящая на нее с надгробного камня была почти живой. Улыбающейся и радостной. Совсем не такой, какой помнила ее Дана.

Женщина вздохнула.

Возможно она пришла сюда только потому, что не могла вот уже долгих шесть лет сходить на другую могилу, за тысячи километров отсюда. Там, где лежал единственный человек, который любил ее без всяких условий. Мама.

Она даже не знала, следить ли за той могилой хоть кто-то, или за шесть лет она полностью поросла травой и бурьяном, покосился ли мраморный памятник или даже упал?

Здесь припорошенный снегом холмик выглядел опрятно. Значит, кто-то присматривает….

Дана тяжело вздохнула и перевела глаза на вторую могилу — более свежую — пожилой, но красивой женщины.

Алина и ее мама.

Интересно, женщина подышала на озябшие пальцы, когда она сама умрет, сможет ли хоть кто-то похоронить ее рядом с матерью? Останется ли хоть кто-то, кто будет знать ее тайну? Или ее похоронят как Алену Хмельницкую далеко от дома?

— Ох, — услышала тихий всхлип за спиной и резко обернулась.

У могилки стояла сгорбленная старушка лет 80-ти не меньше, — опрятная и милая, с добрым лицом и бесцветными, но все еще живыми глазами.

— Простите, — Дана встала, уступая бабушке место.

— Ничего, — махнула та рукой и посмотрела на могилки. — Я от неожиданности. Не думала, что кто-то сюда придет. Да еще и почти зимой…

Дана кивнула, опуская руки в карманы.

— Я… случайно здесь…. — промямлила она.

— Знали их? — спросила бабушка, кладя на могилку обеих два крохотных букетика. — Алиночку и Галочку?

Дана едва заметно кивнула, кусая губы.

— Какая девочка была…. — продолжала старуха, поглаживая фото. — И мать у нее — золото, не женщина. Убили их…. убили обеих….

— Что вы говорите? — прошептала Дана.

— А как есть, так и говорю, детонька, — отозвалась бабка. — Сначала Алиночку, не выдержала она. А Галка за ней ушла — не смогла пережить…. Хоть никто вроде и не причастен, а все едино — убили.

— Вы их хорошо знали? — спросила Дана.

— А как же…. — бабка присела на скамейку, вытягивая ноги. — Почитай пол жизни в соседних домах с Галей прожили. Моя то дочь…. Ох стерва вредоносная, ох и стерва…. Ох и попила крови из меня и отца покойного… А Галя, когда мужа моего не стало — мне родней дочери стала. Выхаживала меня, старую, почти из могилы достала. И все без всякого умысла…. Только по доброте своей. «На кого ты, Алевтина Ивановна, Кирочку свою оставишь» — говорила. «Не смей уходить» — говорила. «Кирюша без тебя пропадет» — говорила. Кира — внучка моя, понимаешь. Мать — то ее родить родила, да в приют и сдала. При живой бабке! Понимаешь? А той уже 6 годков было, а мне…. Мне почти 60. Не дали мне ее забрать, — по щекам бабки катились крупные слезы. — Но я не сдавалась. Вместе с Галкой все инстанции оббегали. А ни за что мне внучку не отдали. Возраст, пенсия, здоровье…. Галка и сама хотела ее забрать, но тоже не дали — одинокая она, зарплата маленькая, квартира — маленькая, дочка у самой растет — Алинка. А уж как Алинка хотела Кирку мою из приюта вытащить. Сестрой ее звала, хоть и не родные. Мечтала все, что вместе жить будут, хоть и старше Кирюши была.

Дана закрыв глаза молча слушала исповедь женщины. Ни единым звуком не перебивала.

— Ничего мы сделать не смогли, — продолжала та. — Так и жили эти годы — Кирка в приюте, Алина и Галочка — рядом со мной. Ладно хоть позволяла директриса мне ее на выходные брать — не официально, конечно, скрытно. Ни по каким бумагам я не проходила, доченька моя постаралась — меня полностью из своей жизни вычеркнула, когда я отказалась на нее квартиру переписать. А Кира же у меня умница! Вы не поверите, ее Алина натаскивала по некоторым предметам — ну какое образование в приюте, а она все на лету схватывала. Галя даже головой качала, даже плакала — такой талант пропадает. И память у нее отменная, и в шахматы любого мужика в нашем дворе на раз, два, три разделывала. И Алинку любила…. До одури. Во всем на нее похожей быть хотела…. Смотри, у меня и фото есть, — старуха достала потертый кошеле и извлекла из него старую фотографию, откуда на Дану посмотрели две девочки — рыжая и белокурая. Похожие внешне — действительно сестры. Но в одной ощущалось спокойствие, умиротворение, а в другой, не смотря на ангельскую внешность — горел огонь.

Дана знала обеих.

— А ты откуда Алинку знаешь? — спросила бабка.

— Работали вместе… — выдавила Дана, не отрывая глаз от Киры. — Не долго…. Она мне…. — горло снова перехватило, — помогла очень…..

— Да, она всем помогала, — кивнула женщина головой. — Сколько котят и кошек Галинке перетаскала. А однажды с Киркой воробья со сломанным крылом приволокли. Он у них долго жил….

Дана ее почти не слышала.

Пазл сошелся. Полностью.