Влад

Если в Управлении кто-нибудь хотя бы краем уха узнает о том, чем я сейчас занимаюсь на рабочем оборудовании — мне тотальный, безоговорочный пиздец. Срыв погон, трибунал и волчий билет. Но, черт возьми... Я сижу в полумраке своей квартиры, смотрю в монитор и понимаю, что еще никогда в своей гребаной жизни не чувствовал себя настолько живым.

Эта мелкая Барби высасывает мою душу.

Парни в курилке часто травили байки про приватные вебкам-сервисы. Платишь криптой, и девка по ту сторону экрана послушно раздвигает ноги, выполняя любую грязную прихоть. Но это... Это совершенно другое. Здесь нет дешевой коммерции. Нет заученных, фальшивых стонов на камеру. Это моё.

Я подсаживаюсь на ее страх и возбуждение, как на синтетику. Кажется, я окончательно становлюсь зависимым. Она оказалась слишком интересной головоломкой.

Я выбиваю строчки в открытом окне ее редактора, пока она робко, подрагивающими руками цепляется за край своей майки.

«Мне чертовски нравится, что, узнав о слежке, ты не собрала чемоданы и не сбежала из страны первым же рейсом. Ты сидишь здесь и покорно выполняешь мои приказы».

Ее огромные, загнанные серые глаза на секунду метнулись к краю экрана, вчитываясь в текст. Но мой взгляд был уже намертво прикован к другому.

Тонкая ткань мучительно поползла вверх, обнажая плоский живот, ребра и, наконец, ее охуительные груди. Майка полетела куда-то в сторону. Я вижу, как мелко вздрагивают ее хрупкие плечи в свете розовых гирлянд. Она напугана, ее буквально колотит от происходящего, но... она делает это по доброй воле. Та темная, извращенная часть ее души, которую я сегодня безжалостно вскрыл, жаждет этого не меньше моего.

— У меня нет оправданий... — хрипло бурчит она себе под нос, смущенно отводя взгляд от объектива и пытаясь прикрыться руками.

Забавно. Моя кровожадная писательница, только что распинавшая альфа-самцов в своих грязных текстах, теперь заливается краской.

Я снова с силой бью по клавишам, заставляя курсор на ее экране выплюнуть новый вопрос:

«Больно было их прокалывать?»

Она вздрагивает, послушно опускает взгляд на свою обнаженную грудь, на те самые серебряные колечки, пронзающие напряженные соски. И вдруг, сквозь густой румянец и панику, на ее пухлых губах мелькает быстрая, дерзкая улыбка.

Вот же засранка. Освоилась.

— Да, очень... — она поднимает лицо, и теперь в ее серых глазах, смотрящих прямо в мою камеру, пляшут искры чистого, дьявольского вызова. — Но зато, похоже, теперь я могу приманить на них целого спецназовца?

Короткий, низкий смешок вырывается из моего горла. Надо же. Еще минуту назад сидела, вжавшись в спинку кресла и дрожа, как осиновый лист, а теперь смеет бросать мне вызов. Эта гребаная штучка определенно знает, как играть на моих нервах.

Я подаюсь всем корпусом вперед, почти вплотную приближаясь к монитору. Мой взгляд скользит по ее бледной коже, по тяжело вздымающейся груди, которую она всё еще пытается наполовину прикрыть ладонями.

Пальцы с остервенением бьют по пластику клавиатуры.

«Ты приманила не просто спецназовца, кролик. Ты приманила зверя, который теперь сожрет тебя с потрохами и даже не подавится».

Я вижу, как дергается ее кадык — она нервно сглатывает. Дерзкая улыбка мгновенно стирается с пухлых губ, уступая место тому самому сладкому страху.

«Убери руки, Эмма. Я хочу видеть всё. Покажи мне то, что теперь принадлежит мне. И потрогай их. Я хочу видеть, как ты делаешь это для меня».

Преодолевая невидимое сопротивление гравитации, ее пальцы разжимаются. Она убирает руки вдоль туловища, полностью открываясь моему взгляду.

— Так? — едва слышно шепчет она, и ее голос дрожит, срываясь на сдавленный выдох.

Она неуверенно подносит подрагивающие пальцы к собственной груди. Одно легкое, скользящее касание к металлическому колечку, и я отчетливо вижу, как ее спина рефлекторно выгибается, а сосок мгновенно твердеет, наливаясь кровью.

Блять.

Я с шумом втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как ткань джинсов становится катастрофически тесной. Если бы я сейчас находился в ее квартире, я бы просто разнес этот хлипкий компьютерный стол в щепки, швырнул ее на него и взял так жестко, чтобы она навсегда забыла свое собственное имя, оставив в памяти только мое.

Но пока... пока нас разделяют километры городских коммуникаций.

«Смелее», — печатаю я, не сводя с нее потемневших глаз. «Оттяни их. Сделай себе больно. Представь, что это делаю я».

Она безжалостно оттягивает серебряные колечки, заставляя кожу натянуться до предела, а затем с силой вжимает их обратно. Выражение ее лица... Боже, это просто чистое блаженство. Она тащится от того, что я наблюдаю за ней.

Но я же не прикасаюсь к себе. Я намеренно не дрочу, хотя член и яйца ноют. Я хочу выдержать эту пытку, хочу изматывать себя этим голодом точно так же, как прямо сейчас мучаю ее.

— Т-тебе это нравится, да? — ее голос, хриплый от нахлынувшего возбуждения, прорывается сквозь динамики моего ноутбука. Она смотрит прямо в объектив, словно пытается заглянуть мне в глаза. — Получается, я была права в своих книгах... Мужчины с погонами любят такое? Грязное... тотальное подчинение?

Я выбиваю ответ, жестко разрушая ее наивные, книжные стереотипы о людях в форме.

«Ошибаешься, кролик. Форма и погоны здесь ни при чем. Просто я такой».

Я делаю паузу, давая ей секунду на осознание того, что перед ней не просто абстрактный образ силовика из ее влажных фантазий, а конкретный, сломанный хищник с собственными демонами.

«Ты эксгибиционистка, Эмма?» — выбиваю я на белом фоне, намеренно загоняя ее в угол.

— Нет! Нет, боже... — испуганно щебечет она, и ее руки рефлекторно дергаются, чтобы прикрыть грудь, но она тут же заставляет себя опустить их обратно.

Конечно, я знаю, что нет. Никакая она не эксгибиционистка. Просто правильная, домашняя девочка с грязной фантазией, которая угодила в сети к реальному кровопийце. И мне до одури нравится, как она мило смущается.

— Ты так хорошо пишешь на английском... И разговариваешь тоже хорошо?

Я усмехаюсь в полумраке своей комнаты.

«Да. Только никак не могу избавиться от жесткого акцента».

— Я хочу услышать его, — вдруг выпаливает она.

А вот здесь мне нужно нажать на тормоза. Стоп, игра. Одно дело — ломать ее волю через текстовый редактор, оставаясь всемогущим, но безликим системным богом. И совсем другое — дать ей запись своего реального голоса. Не хватало еще, чтобы она записала аудио и пошла с ним...

Какого хера?! Что она делает?!

Мои мысли обрываются. Эмма вдруг тянется к крышке ноутбука. Изображение на секунду смазывается. Она опускает угол обзора камеры вниз, отсекая задний фон комнаты. А затем грациозно, плавно, как покорная кошка, сползает с рабочего кресла прямо на этот свой дурацкий, пушистый розовый ковер.

Она встает на колени.

Прямо передо мной. Сверкающая обнаженной, тяжело вздымающейся грудью с серебристым пирсингом, контрастирующая своей бледной кожей с инфантильным розовым ворсом. Ее спина выпрямлена, бедра плотно сжаты, а руки безвольно и покорно опущены вдоль тела. Это идеальная, каноничная поза рабского подчинения.

Блять. Что она задумала?

От одного вида этой картины у меня начинает срывать наглухо приваренные предохранители. Рациональная часть мозга бьет тревогу, но извращенец внутри уже рычит от восторга.

«Что ты творишь, кролик?» — быстро, почти яростно выбиваю я в документе.

— Я... умоляю, — выдыхает она надломленным, вибрирующим шепотом. — Пожалуйста. Скажи мне хоть слово.

Вся гребаная профессиональная паранойя и правила безопасности сейчас орут благим матом, умоляя разорвать соединение и стереть все логи. Никаких голосовых контактов. Это базовое правило. Одно записанное аудио — и моя карьера, да и свобода тоже, полетят в чертову пропасть.

Но я смотрю на этот монитор. Смотрю на эту хрупкую, бледную девочку с розовыми волосами, которая добровольно опустилась на колени посреди своей зефирной комнаты. Она обнажила перед моим объективом грудь, подставила шею и сейчас, едва дыша, умоляет меня нарушить протокол. Ради нее. Ради того, чтобы ее книжная фантазия обрела голос.

И я понимаю, что проиграл. Моя выдержка летит ко всем чертям.

Я с силой провожу ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и тянусь к тактической гарнитуре, лежащей на краю стола. Надеваю наушник. Пальцы быстро бегают по клавиатуре, перенастраивая канал связи. Я не стану отправлять ей файл, который она сможет сохранить. Я пущу аудиопоток напрямую через взломанные драйверы ее звуковой карты.

Щелчок тумблера на микрофоне кажется мне оглушительным.

— Ты играешь в опасные игры, англичанка, — произношу я.

Мой бас, усиленный качественными динамиками ее макбука, заполняет ее комнату. Он звучит низко, с тем самым раскатистым, строгим славянским акцентом, который невозможно спутать ни с чем другим.

Я вижу, как Эмма вздрагивает, словно через ее тело только что пропустили разряд тока.

— Но мне нравится, как ты умоляешь, — продолжаю я, снижая тон до опасного, почти рычащего шепота. — Ты в правильном месте, Эмма. На коленях. Передо мной. Полностью принадлежащая мне.

Услышав свое имя, произнесенное моим голосом, она всхлипывает. Настоящий, влажный, беспомощный всхлип тотального подчинения. Она даже не пытается скрыть, насколько сильно ее накрыло.

Я возвращаю руки на клавиатуру:

«Услышала? А теперь, раз уж ты стоишь на коленях, хорошая девочка... опусти руку ниже пояса. Я хочу видеть, как ты кончаешь под мой голос».