Эмма

«Я ощущала его тяжелое, сбитое дыхание сквозь плотную ткань балаклавы. Я не успела даже вскрикнуть — он бескомпромиссно перекинул меня через свои массивные бедра, лицом вниз, тотально подавляя любое сопротивление. Широкий взмах огромной ладони, и обжигающий, отрезвляющий удар опустился на мои ягодицы:

— Ты плохая девочка. Скажи, чья ты?»

Фух. Пальцы буквально сводит судорогой от бешеного ритма, суставы ноют, но остановиться сейчас — настоящее преступление против самой себя. Вдохновение захлестывает сознание девятым валом, снося любые внутренние барьеры. Я просто обязана выплеснуть этот жар на экран!

«— Т-твоя плохая девочка... — униженно заскулила я, пока его пальцы издевательски очерчивали пылающую кожу. А затем он безжалостно вцепился в узкую полоску стрингов, натягивая ткань до предела. Грубое кружево жестко врезалось в мою мокрую плоть, заставляя бедра непроизвольно дергаться. Но когда в мою размягченную податливость бесцеремонно уперлось твердое дуло...

— Н-нет!

— Не дергайся, детка. Это всего лишь Глок 17. Тебе как раз хватит его длины».

Всё. Выдох.

Я отталкиваюсь от столешницы, чувствуя, как грудная клетка тяжело вздымается под тонкой тканью майки. Лицо горит, словно я сама только что побывала в руках этого безжалостного фантома, распятая на его коленях. Влезаю босыми ступнями в пушистые розовые тапочки и лениво, по-кошачьи, шлепаю на крошечную кухню.

Привычным движением вставляю стик в айкос. Глубокая затяжка. Густой пар обжигает гортань, слегка притупляя мои эмоции и возвращая меня в осязаемую реальность. Заливаю кипятком листья зеленого чая с перечной мятой. Тепло расходится по телу, смешиваясь с тем самым сытым жаром творческого экстаза.

Я обхватываю горячую кружку ладонями и с улыбкой оглядываю преобразившуюся конуру. Мой личный парадокс. В своей голове я конструирую самые грязные сценарии подчинения, а в реальности — выстраиваю вокруг себя инфантильный, кукольный уют.

Я изгнала из этой съемной квартиры всю гнетущую советскую серость. По стенам теперь струится мягкое, теплое мерцание развешанных гирлянд. Мрачный бордовый ковер, который так раздражал меня в первый день, уступил место пушистому паласу цвета фуксия — в его ворс так приятно зарываться пальцами ног. Новое постельное белье на кровати, милые ночники по углам комнаты, нежная розовая керамическая посуда, купленная на первые крупные донаты.

Я опускаюсь обратно в рабочее кресло, подтягивая к себе кружку с обжигающим чаем. Внутри всё мурчит от сытого, кошачьего удовлетворения. Но прежде чем снова вонзить пальцы в клавиатуру, я решаю пробежаться взглядом по последним напечатанным строкам. Оценить масштаб бедствия и градус порока, так сказать.

«...— Н-нет!

— Не дергайся, детка. Это всего лишь Пернач. Тебе как раз хватит его длины».

Уголки моих губ всё еще приподняты в самодовольной ухмылке. Так, вроде неплохо...

Стоп.

Что?

Улыбка стирается с лица, словно ее жестко смахнули грубой наждачной бумагой.

Я перечитываю абзац еще раз. Медленно. Впиваясь в каждый пиксель на мониторе.

«...Это всего лишь Пернач...»

Я... я была готова поклясться собственной жизнью, что написала «Глок 17». Мой мозг генерировал именно этот ствол, мои руки уверенно отбивали эту чертову западную аббревиатуру! Я перечитываю текст еще раз. И еще десяток раз. Буквы не меняются. Они безжалостно, насмешливо горят на белом фоне, доказывая мне мою же неадекватность.

Я сошла с ума? От передозировки собственными фантазиями у меня начались галлюцинации? Мой плюшевый, розовый мирок вдруг рушится.

Это не опечатка. Это не сбой автозамены. Невозможно случайно набрать «Пернач» вместо «Глок».

— Я даже не знаю, что такое пернач! — срывается с моих губ хриплый, дрожащий шепот.

Руки трясутся так сильно, что я едва не опрокидываю кружку. Пальцы судорожно хватают мышь. Новая вкладка браузера открывается с предательской медлительностью.

Курсор нервно мигает в пустой строке поиска. Я переключаю раскладку на кириллицу и, запинаясь по клавишам, непослушными руками вбиваю это лязгающее слово на: «пернач».

На белом фоне поисковика красуется черный, массивный ОЦ-33 «Пернач». Автоматический пистолет. Громоздкий, угловатый, предназначенный для вооружения спецподразделений. По сравнению с ним гладкий, привычный западный «Глок» кажется пластиковой детской игрушкой. Этот ствол выглядит так, будто способен пробить бетонную стену, а его ребристая рукоять обещает тотальное разрушение.

Вдруг мой взгляд судорожно метнулся к верхней кромке дисплея. Ядовито-зеленый диод веб-камеры ожил, прорезая полумрак комнаты своим бездушным, немигающим свечением. Он смотрел прямо на меня.

Я сорвалась с места, лихорадочно шаря по столешнице, сметая ручки и черновики, пока я не наткнулась на катушку декоративного розового скотча. Рваным, истеричным движением оторвала кусок и намертво залепила этот мерзкий, всевидящий цифровой глаз.

Этого просто не может быть.

У меня появился сталкер? Настоящий, методично взламывающий мою жизнь?

Животный инстинкт самосохранения взял верх над остатками логики. Я сгребла со стола мобильные устройства, швырнула их в самые недра тумбочки и задвинула ящик. Я боялась разжать губы, страшилась издать хотя бы малейший звук, словно невидимый враг мог просочиться сквозь щели в стенах, если я обнаружу свое присутствие.

Отшатнувшись от рабочего стола, я вжалась лопатками в обои, чувствуя себя крошечной, загнанной в мышеловку жертвой.

Ведь... это же всё дурацкие шутки, да? Сетевой фольклор. Байки для параноиков. Уморительные мемы про суровых правительственных агентов, которые следят за каждым нашим кликом. Никто в здравом уме не станет тратить огромные ресурсы на девчонку, строчащую эротику в съемной конуре!

— За мной никто не следит, никто не следит... — зашептала я побелевшими губами, повторяя эти слова как последнюю, отчаянную мантру.

Но моя реальность никуда не исчезла. Я заставила себя оторваться от стены. Сделала неуверенный, ломаный шаг вперед. Затем еще один.

Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре. Рассудок окончательно сдал позиции, уступая место больному, жгучему адреналину, который теперь отравлял кровь. Если по ту сторону кто-то действительно есть... пусть ответит. Я должна знать, что не придумала себе этого монстра.

Я напечатала прямо в теле своего романа, бесцеремонно вклиниваясь в текст:

«Почему Пернач? Глок не подходит?»

Нервно сглотнула тугой ком в горле и уставилась на экран.

Вызовите мне дурку, пожалуйста. Я официально тронулась рассудком.

Черный пиксельный штрих курсора дернулся. А затем, словно подчиняясь воле невидимого кукловода, он плавно пополз вправо, высекая на моем ослепительно-белом экране буквы.

«Размер ствола. У Пернача он длиннее. И в нашей стране Глок не используется».

Капля тяжелого пота стремительно скатилась по позвоночнику, заставляя мышцы спины судорожно сжаться. Озноб ударил по нервным окончаниям, выкручивая суставы так, словно меня бросило в лихорадку.

Это не розыгрыш хакеров-подростков. Это не системный сбой. Мы ведем реальный, осознанный диалог. Только ареной для этого общения служит не защищенный мессенджер с оконечным шифрованием, а мой блядский текстовый редактор! Тот самый интимный черновик, где я изливала свои самые темные, самые откровенные желания.

Что мне делать? Вскочить, сорвать заклеенную веб-камеру вместе с куском пластика? Вызвать полицию?

Пальцы впились в собственные колени. Кого я обманываю... Что я им скажу, когда они приедут? «Помогите, за мной следит агент и вносит правки в мое порно про спецназ»? Меня в лучшем случае поднимут на смех, а в худшем — упекут в психиатрическое отделение с диагнозом острой паранойи. Да и кто приедет на вызов? Такие же люди в форме, подчиняющиеся той же безжалостной системе, частью которой является мой невидимый надзиратель? Круг замкнут. В этой стране жаловаться на слежку — всё равно что пытаться перекричать океан.

Я осталась с ним один на один. Абсолютно беспомощная, загнанная в угол, но… сгорающая от, ненормального любопытства.

«Кто ты такой? Это ты присылал те донаты, да? Что тебе нужно?»

Я перестала дышать, ожидая приговора от того, кто прямо сейчас держал мою жизнь на прицеле своего длинного, чертового «Пернача».

«Тот, кого ты так жадно разглядывала сегодня из-за угла. Мои переводы — это лишь аванс. А нужно мне, чтобы ты убрала этот нелепый скотч с объектива, Эмма. Я привык смотреть в глаза, когда отдаю приказы».

Эмма. Он знает мое имя. Он знает, где я была днем.

Мои непослушные пальцы с трудом находят нужные клавиши, выбивая в нашем безумном, сюрреалистичном текстовом чате: «Ты... видел меня сегодня?»

«Это ты видела меня, кролик. И даже снимала».

Судорожно, едва не вырвав ящик тумбочки с корнем, я достаю телефон. Я разблокирую экран, совершенно не думая о последствиях, напрочь забыв про все правила цифровой безопасности. Лихорадочно листаю галерею и снова открываю то самое смазанное видео утреннего задержания.

И затем делаю то, о чем, наверное, буду жалеть до конца своих дней.

Я тянусь к верхней рамке монитора. Резкий рывок — и розовая лента скотча отлетает в сторону. Крошечный зеленый индикатор веб-камеры торжествующе впивается в мое лицо. Я сижу перед ним, растрепанная, с расширенными от ужаса глазами, как загнанный в угол суслик. Разворачиваю телефон экраном к объективу ноутбука, прямо в эту зеленую бездну.

Я произношу вслух, дабы проверить, есть ли прослушка: — Это... ты?

Секунды тянутся невыносимо долго. Пять. Семь. Десять. Мой разум балансирует на грани помешательства, мозг отказывается обрабатывать происходящее.

Смартфон оживает. Всплывающее уведомление. Новое СМС от неизвестного номера.

Всего три буквы, которые окончательно стирают границы между моим выдуманным миром и суровой, пугающей реальностью: «Да» (“Yes”)

Аппарат выскальзывает из ослабевших пальцев, ударяясь о поверхность стола. Он взломал всё. Мой текстовый редактор, мою камеру, мою сотовую связь. Никаких преград больше не существует. Моя плюшевая крепость разрушена до основания одним-единственным коротким сообщением.

Я обхватываю себя руками за плечи, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь. Мужчина, чья энергетика способна раздавить человека всмятку, прямо сейчас наблюдает за тем, как я осознаю свое полное поражение.

На мониторе ноутбука курсор снова приходит в движение.

«Теперь, когда мы познакомились официально, верни руки на клавиатуру, кролик. Спецназовец в твоей истории остановился на самом интересном. Продолжай. И в этот раз пиши о том, что ты действительно хочешь почувствовать».

Я смотрю на зеленый огонек камеры. Мои губы приоткрываются, грудь тяжело вздымается от частого дыхания. Бежать бесполезно. Жаловаться некому. Сопротивляться — значит лишить себя той острой, граничащей с безумием эйфории, которая прямо сейчас затапливает мое сознание, выжигая остатки здравого смысла.

Я медленно опускаю руки на пластик клавиш. Если он хочет игру по своим жестким правилам — он ее получит.

Пока пальцы правой руки судорожно отбивают ритм по клавишам, левая ладонь предательски тянется к верхней панели монитора. Я просто хочу закрыть этот мерцающий глаз. Спрятаться. Укрыться от его пронзительного, всевидящего взора, который препарирует меня заживо, снимая слой за слоем всю мою напускную уверенность.

Но не успевают подушечки пальцев даже коснуться пластика, как на белоснежном фоне документа вспыхивает новое, рубленое предложение.

«Не смей».

Моя кисть безвольно падает на колени, словно перебитая. Щеки мгновенно вспыхивают обжигающим румянцем, который бесконтрольно ползет по шее, спускаясь к самым ключицам и груди. Он видит всё.

Возвращаю обе руки на клавиатуру. Покорность внутри меня сталкивается с диким азартом. Раз этот невидимый надзиратель хочет шоу, раз он требует обнажить перед ним самую темную сторону моей души — он получит это сполна. Я опускаю взгляд на экран и продолжаю печатать, вкладывая в текст все свое возбуждение.

«..."Пернач" грубо давит на самую чувствительную плоть, неумолимо проникая внутрь. Я извиваюсь на его жестких бедрах, словно дикая, пойманная кошка, но его стальная хватка намертво удерживает меня на месте, подавляя любые жалкие попытки вырваться. — Не рыпайся, сладкая, — рокочет его бас, вибрируя в каждой моей клетке. — Иначе мне придется взять тебя силой.

Вместо испуга внизу живота скручивается тугой узел вожделения. О, как же отчаянно я этого хотела. Как жаждала сломаться под его подавляющим авторитетом.

— Давай, — выдыхаю я, запрокидывая голову и подставляя шею. — Накажи меня...»

Писать ЭТО, физически осознавая, что по ту сторону оптоволокна сидит реальный прототип моего мучителя… Это балансирование на тончайшей, звенящей грани между всепоглощающим, сжигающим вены стыдом и тотальным, бесповоротным сумасшествием. Моя правильная, сдержанная лондонская сущность бьется в агонии, умирая прямо здесь, в этом потертом рабочем кресле. А на ее месте рождается нечто иное — одержимое и зависимое от чужого контроля.

Я жду. Жду, как он отреагирует на это.

Но на экране вспыхивает лишь одно короткое, хлесткое слово:

«Продолжай».

Я судорожно облизываю пересохшие губы. Кончик языка проходится по саднящей коже. Рассудок окончательно капитулирует перед этим диким, ненормальным сценарием. Кому я вообще смогу об этом рассказать? Кто в здравом уме поверит в то, что правительственный служащий в прямом эфире режиссирует мое порно, сидя по ту сторону? Это звучит как бред сознания. Поэтому я просто подчиняюсь.

Мои пальцы вновь ложатся на клавиши.

«...Он грубо опрокинул меня на жесткую поверхность стола, небрежно сметая на пол все бумаги. Как же меня уничтожал и одновременно возносил этот взгляд — сжирающая тьма вселенной, в которой не осталось ни капли пощады. Он сходил с ума от одного вида моей обнаженной беззащитности. Его мозолистая ладонь собственнически накрыла грудь, безжалостно сминая податливую плоть, жестко дразня чувствительные соски...»

Курсор внезапно дергается. Черная линия бесцеремонно вторгается в мое предложение пополам.

«Добавь героине пирсинг».

Я поднимаю подрагивающий взгляд на зеленую точку веб-камеры. Если он взломал видео, значит, и микрофон всё это время транслирует ему каждый мой шорох, каждый сбивчивый вдох.

— З-зачем?

Длительная, мучительная пауза, во время которой гул процессора кажется оглушающим. А затем на белом листе бездушным, механическим шрифтом выстраивается ответ, который выбивает из меня последние остатки здравого смысла:

«Потому что он есть у тебя».

Реальность вокруг перестает существовать. Стены уютной комнаты мгновенно сужаются до размеров этого мерцающего экрана. В памяти яркой, ослепительной вспышкой проносится недавняя сцена моего срыва. Я на кровати. Моя задравшаяся полупрозрачная майка. Мои собственные руки, истязающие серебряные колечки на напряженной груди. Мои откровенные, влажные стоны под звуки чужого видео.

Он видел. Он видел всё.

Я сижу перед ним вывернутая наизнанку, лишенная малейшего права на приватность. Моя самая интимная, скрытая от посторонних глаз деталь только что стала его инструментом.

Но сквозь этот уничтожающий, парализующий стыд внезапно прорастает нечто иное. Больное. Неконтролируемое. Мои бедра непроизвольно сжимаются, и кружевная ткань белья грубо трется о набухшую, ноющую плоть. Осознание того, что этот огромный, властный мужчина по ту сторону монитора изучал меня в момент наивысшей уязвимости, действует как самый сокрушительный наркотик.

Сумасшествие это или нет, но я больше не хочу останавливаться.

— Откуда ты знаешь?

И видимо, чтобы больше не ломать структуру моего романа, он делает следующий, еще более пугающий шаг. Прямо на моем рабочем столе, поверх всех открытых вкладок, самопроизвольно разворачивается новое окно пустого текстового документа:

«Ты мне сама их показала. Просто не знала об этом. Кстати, твоя одежда сейчас тоже их не особо скрывает от моего объектива».

Из-за накатившего зуда меж ног, мне приходится ерзать на мягком сиденье, отчаянно пытаясь унять эту сладкую пытку. Перед глазами проносятся все дни моего пребывания в этой квартире. Каждое переодевание, каждый момент уязвимости, те самые минуты слабости наедине с собой под звуки чужого видео... Он видел всё. Мой личный надзиратель изучал меня с самой первой секунды.

Подчиняясь этому больному, гипнотическому ритму, я возвращаюсь к основному файлу с книгой.

«...Он собственнически терзает мою грудь, жестко оттягивая серебряные колечки. Я выгибаюсь дугой, полностью подставляясь его безжалостной силе, теряя остатки гордости. — Пожалуйста, командир... Накажите меня по всей строгости. Он не заставляет просить дважды. Металлический звук расстегивающегося ремня бьет по натянутым нервам, пока я торопливо стягиваю кружево под своей юбкой, касаясь себя, изнывая от нетерпения. И затем все его девятнадцать сантиметров бескомпромиссно входят в меня...»

Я не успеваю даже осмыслить написанное.

В соседнем окне, где открыт наш диалог, мгновенно появляется новая директива.

«Исправь на двадцать три».

Чего?!

Моя нижняя челюсть отвисает, приоткрывая губы в неподдельном шоке. Кровь отливает от лица, чтобы тут же ударить в голову раскаленной волной.

Похоже, мой агент прекрасно считывает эту реакцию через глазок камеры.

— Д-двадцать три? — выдавливаю я пересохшим горлом, неверяще глядя прямо в немигающую зеленую точку на рамке ноутбука. — Это...

«Да, кролик».

Мой рассудок дает тотальный сбой. Двадцать три сантиметра. Память безжалостно подкидывает утреннюю картину: та самая гнетущая, неподъемная гора мышц в черной экипировке, с пугающей легкостью ломающая людей на асфальте. Этот подавляющий авторитет, эти широкие плечи… И если этот мужчина сейчас не играет со мной, то между его бедер скрывается оружие, способное буквально разорвать меня пополам.

И от осознания этого факта кружевное белье подо мной продолжает намокать настолько стремительно, что я едва сдерживаю рвущийся из груди стон. Каждая нервная клетка теперь молит о том, чтобы эта книжная фантазия перестала быть просто текстом на экране.

Я ставлю финальную точку, с силой вдавливая клавишу, словно пытаюсь запечатать собственных демонов обратно в ящик Пандоры. Последнее предложение высасывает из меня остатки энергии.

Слишком много всего. Слишком глубоко он забрался в мою голову. Мой выдуманный, безопасный мир с грохотом рухнул, раздавленный его тяжелыми ботинками, и теперь мне нужно хоть немного времени, чтобы осознать масштабы катастрофы. Мне нужно понять, как существовать дальше, как дышать в этой комнате, зная, что я больше никогда не буду здесь одна.

«Почему остановилась?»

— Я... я устала, — произношу я вслух, глядя прямо в объектив. Мой голос звучит надломленно, слабо, как у измотанной жертвы, добровольно сдавшейся хищнику. — Хочу отдохнуть.

Боже, как же это, блять, странно.

Я сижу в пустой съемной квартире на окраине чужого мегаполиса и покорно отчитываюсь перед огромным оперативником, который только что заставил меня написать грязную сцену с его собственным участием. Грань между здравомыслием и полным безумием стерта в порошок.

— Значит... то, что вы следите за своими гражданами... Это правда? — слова с трудом покидают пересохшую гортань, царапая связки.

Я не свожу глаз с веб-камеры. Задавать этот вопрос вслух, обращаясь к пластиковой рамке ноутбука, кажется верхом сюрреализма, но ответ не заставляет себя ждать.

«Как видишь».

Если он подтверждает этот факт так легко, без малейших колебаний, значит, его господство неприкосновенно. И всё же одна мысль не дает покоя. Мне жизненно необходимо знать, насколько я уникальна в этой системе координат. Я всего лишь очередная строчка в его отчетах или нечто большее?

— И... ты так всегда? — мой голос срывается. — Со всеми своими... подопечными?

«Нет».

Он чертовски немногословен.

— Тогда почему... почему ты делаешь это со мной? — мой голос, едва различимый в гулком, неподвижном пространстве комнаты, показался мне надтреснутым стеблем, готовым переломиться от малейшего дуновения.

Я чувствовала себя бабочкой, приколотой острой булавкой к пробковой доске. Он изучал мои крылья, мои судорожные попытки взлететь, мою агонию под микроскопом своего всевластия.

Почему я? Среди миллионов серых теней, населяющих этот город, среди тысяч озабоченных обывателей и мелких преступников? Неужели мои розовые волосы или дерзкие строчки на экране стали той самой аномалией, которую он решил выжечь своим вниманием? Или дело в том, как я выгибаюсь на постели, когда думаю, что меня никто не видит?

«Мне чертовски нравится смотреть, как твое возвышенное лондонское воспитание рассыпается в прах под моим надзором. Ты сама открыла эту дверь, написав о "сжирающей темноте". Теперь не жалуйся, что она начала тебя поглощать».

Этот человек не просто следил — он наслаждался процессом моего разрушения.

— Ты... ты чудовище, — прошептала я, подаваясь вперед, к самому экрану, словно пытаясь разглядеть его лицо за этой цифровой пеленой.

«Я — твоя реальность, Эмма. И сегодня эта реальность велит тебе раздеться. Медленно. Я хочу видеть, как ты дрожишь, выполняя мой приказ».