Влад

За пару часов до этого

Я неподвижно стою у распахнутых дверей вибрирующего черного «Фольксвагена», опираясь плечом о жесткий металл кузова. Мои парни без лишнего пиетета пакуют малолетних мамкиных террористов. Жалкое, убогое зрелище. Лицом в грязную жижу, руки заломлены за спину так, что суставы жалобно трещат. Помимо кустарных взрывных устройств, собранных по кривым инструкциям из даркнета, у этих идиотов нашли еще и увесистый сверток мефедрона. Омерзительно. Никакой идеологии, никакого стержня — только гниль, разъедающая неокрепшие мозги, и потребность в дешевом кайфе. Вся их мнимая революция и юношеский максимализм заканчиваются там, где начинаются тяжелые ботинки спецназа на затылке.

Основная часть моей грязной работы на сегодня завершена. Я с глухим хрустом разминаю затекшую спину, чувствуя, как вес бронежилета и разгрузки давит на плечи привычным, почти свинцовым грузом. В лицо летит мерзкий, мокрый снег, мгновенно тая на разгоряченной коже, оседая на ресницах каплями.

Пальцы в тактических перчатках стягивают грубую ткань балаклавы вверх, освобождая рот и подбородок от синтетического плена. Я достаю из кармана помятую пачку и зажимаю зубами плотную сигарету.

— Да сбрей ты нахер эти усища! — раздается над самым ухом раздраженный голос Виталика. Он с лязгом захлопывает одну из дверей фургона, отсекая нас от скулящих задержанных.

Я не удостаиваю его даже взглядом. Лишь равнодушно пожимаю широкими плечами, вытягиваю из пачки еще одну сигарету и протягиваю напарнику. Отворачиваюсь, прикрывая широкой ладонью слабое пламя зажигалки от секущих осадков. Огонек вспыхивает, на долю секунды освещая черты моего лица, и я с наслаждением затягиваюсь, наполняя легкие едким, терпким дымом.

— Женщинам нравится, — констатирую я ровным, лишенным эмоций басом.

Виталик пренебрежительно хмыкает и отрицательно качает головой. За нашими спинами творится форменный хаос: мигалки спецтранспорта светятся в темноте спального района, суетятся опера, кричат понятые. Но этот муравейник нас больше не касается.

— А они у тебя есть, что ль? Эти женщины? — язвительно бросает напарник.

За свою наглую дерзость он тут же получает от меня тяжелый, хоть и сдержанный удар кулаком в плечо.

— Ай, бля! Да ладно тебе, Владик! — Виталик морщится, потирая ушибленное место, но не унимается. В нем слишком много энергии для конца смены. — Даже твоя мать мне иногда названивает, просит найти тебе нормальную жену. А ты своими жесткими щетками под носом всех распугиваешь. Смотришь на людей так, будто пристрелить хочешь.

Я уже набираю полную грудь, чтобы послать его по известному, далекому маршруту с максимальной литературной экспрессией, но слова так и остаются невысказанными, оседая горечью на языке. Мой натренированный годами службы взгляд внезапно выхватывает из серой городской мешанины деталь, которая ломает правильную геометрию пространства.

Виталик прослеживает направление моего напряженного внимания и обреченно вздыхает, словно читая мои мысли.

— О, кажется, мы опять станем звездами Интернета. Пойдем гулять по оппозиционным каналам, — он кивает в сторону одинокого силуэта, замершего вдалеке. — Снимает нас, дура, и думает, что мы в упор не видим.

Я отвечаю что-то односложное. Просто чтобы он заткнулся и отстал.

Потому что я вижу не просто очередного зеваку с камерой смартфона. Мои зрачки сужаются до состояния булавочной головки, выхватывая из-под бесформенного, намотанного в несколько слоев шарфа яркий, химически-розовый локон. А ниже — те самые пухлые, до боли знакомые губы, которые я изучил в мельчайших деталях. Губы, которые еще совсем недавно на моем мониторе кривились в откровенном, животном стоне.

Эмма.

Мой личный, породистый британский кролик.

Она стоит там, съежившись в своем нелепом пальто, свято веря в собственную безопасность и невидимость. Думает, что безнаказанно подсматривает за опасными, брутальными самцами в их естественной среде обитания, собирая фактуру для своих текстов. Мои челюсти сжимаются с такой силой, что начинают ныть корни зубов.

Виталик пренебрежительно морщится, мазнув скучающим взглядом по замершей вдалеке фигуре, и совершает фатальную ошибку. Его рот извергает то, за что в моем текущем состоянии можно легко лишиться пары зубов.

— Видок, конечно, как у потрепанной шала…

Он не успевает договорить. Мое тело действует само, обгоняя любые рациональные фильтры. Я делаю резкий, сокрушительный выпад вперед. Моя рука в жесткой тактической перчатке намертво впечатывается в его грудину. Раздается глухой, металлический лязг — я со звериной силой впечатываю Виталика прямо в ребристый кузов нашего фургона. Под тяжелыми подошвами скрипит грязный асфальт.

Я нависаю над ним, тотально подавляя своими габаритами, и практически плюю ему в лицо, едва сдерживая рвущегося наружу темного зверя.

— Закрой свой гнилой рот, — рычу я. Мой бас опускается до опасных, вибрирующих частот, резонируя прямо в грудной клетке. В этом звуке нет ни капли товарищества, только чистая, ничем не прикрытая угроза. Моя собственность. Никто не смеет открывать пасть в ее сторону.

Мой напарник не просто опешил. В его расширившихся зрачках читается неподдельный ахуй. Он видит перед собой не многолетнего сослуживца, а контуженного, неконтролируемого психопата, готового разорвать его на куски за одно неосторожное слово в адрес случайной уличной девчонки.

Я с глубоким отвращением разжимаю пальцы, ослабляя стальные тиски, и делаю шаг назад.

Виталик судорожно сглатывает, нервно одергивая съехавшую разгрузку.

— Блять, Громов, да ты реально поехавший! — выплевывает он, отряхиваясь так, словно к нему только что прикоснулся прокаженный. — Господи, сходи в церковь! Может, бесов из тебя выгонят, больной ублюдок!

Он разворачивается и, злобно матерясь сквозь зубы, уходит к водительской двери. Хлопает дверцей так, что бронированная машина вздрагивает всем корпусом.

Я остаюсь стоять один, игнорируя бьющие по лицу осадки. Мой взгляд моментально возвращается к той самой кирпичной арке, отчаянно цепляясь за серые текстуры спального района. Но там уже никого нет. Маленькая, порочная англичанка растворилась в городской суете, оставив после себя лишь фантом ядовито-розового цвета.

Теперь внутри меня бьется только одна маниакальная потребность: поскорее вернуться в свою берлогу, чтобы снова найти ее там. На моих экранах. В моей полной, безраздельной власти.

* * *

С ноутбука на меня смотрит ее новый рисунок. Еще более откровенный, чем до этого.

Чем-то похожий на меня, но недостаточно. Это я могу ей простить. Но усища пририсовала она знатные.

Но одно бесило меня до чертиков. Дилетантски отрисованный ствол табельного «Макарова» в кобуре резанул по моему профессиональному эго с такой силой, что пальцы сами вбили вновь пароль от криптокошелька. Я швырнул ей эти баксы вместе с хлестким, коротким приказом.

И она подчинилась. Исправила всё до последней грани.

Эта больная игра затягивает меня, проникая в самые темные, нетронутые углы моего подсознания.

На центральном мониторе вспыхивает интерфейс ее рабочего стола, а в углу — трансляция с веб-камеры. Она сидит перед экраном, нервно закусив припухшую губу, и ее тонкие пальцы с остервенением бьют по клавиатуре. Прямо на моих глазах, буква за буквой, рождается новая глава.

— Ну что ж, безымянный офицер из старой книжки... — хрипло произношу я, неотрывно следя за бегающим курсором на ее мониторе. — Видимо, тебе придется подождать. На сцену выходит тяжелая артиллерия.

Она печатает яростно, без остановок, словно находясь в трансе. Я поддаюсь вперед всем корпусом, упираясь локтями в стол, и вместе с ней вчитываюсь в рождающийся текст. С каждой строчкой кровь всё быстрее бежит по венам, собираясь в паху.

«...Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд еще до того, как он шагнул ко мне. Вся его массивная фигура, закованная в черный камуфляж, излучала чистую, бескомпромиссную угрозу. Мужчина возвышался надо мной, подавляя волю одним своим присутствием. Он стянул перчатку. На его лице, украшенном грубой щетиной и жесткими усами, играл оскал палача. Он точно знал, что загнал меня в угол...»

Блять.

Каждое напечатанное ею слово бьет наотмашь, проникая прямо под кожу. Она описывает меня так детально, словно читает мои собственные мысли.

«...Его огромная ладонь легла на мою шею, жестко заставляя поднять голову. "Кто разрешал тебе смотреть на меня, девочка?" — пророкотал его низкий бас, пробирая до самых костей. В его тоне не было вопроса. Там был только приговор...»

— Ты играешь с огнем, англичанка, — шепчу я пересохшими губами, гипнотизируя мерцающие строчки.

Она бросает мне открытый вызов. Она пишет это специально для меня, провоцируя того самого анонима, который заставил ее перерисовать пистолет. И теперь я просто обязан показать ей, что реальность, с которой она так жаждет столкнуться, бывает куда жестче любых выдуманных книжных фантазий.