Влад

— Владос! Присмотри за шашлыками, я ссать хочу! — орет через весь участок мой старший брат, бросая щипцы на край мангала.

— Иду, зассыха, — хмыкаю я.

Спускаюсь с веранды, зажимая меж губ сигарету, и методично переворачиваю шампуры, от которых поднимается аппетитный дым. На следующее утро после того идиотского «свидания» мне пришлось мчать на дачу к родителям. Выходные, семейный ужин, от которого не отвертеться.

Но расслабиться я не могу. Ни на секунду. Все последние дни я только и делал, что убивал время за ноутбуком, пытаясь взломать защиту ее сети, чтобы снова видеть ее как на ладони. Я настолько поехал крышей, что влез в систему через защищенные рабочие каналы. Меня, естественно, быстро вычислили безопасники.

Хорошо, что полковник, еще служивший с моим отцом относится ко мне неплохо. Дело ограничилось жестким выговором и предупреждением. Надо быть осторожнее, иначе полечу со службы с таким треском, что мало не покажется.

Эмма молчит. Ничего не пишет, не выходит на связь и не выкладывает арты в свой блог. Похоже, всё ее вдохновение улетучилось вместе с моими возможностями слежки. Я пытался дозвониться на тот одноразовый номер, но абонент всё еще недоступен. Хоть бы она просто выспалась. Завтра у нее этот чертов экзамен по языку.

Но вот что делать дальше?

Я погиб. Я осознаю это с пугающей ясностью. Я безумно хочу тонуть в ней, запереть в своей берлоге и обладать без остатка. Но я должен понимать, к чему всё это должно привести? Мы из разных миров.

— Тася, не ешь снег! — раздается звонкий голос моей сестры Насти, которая с криками бежит за своей дочкой — моей неугомонной, вечно пачкающейся племянницей.

Я смотрю на них, затягиваясь горьким дымом, и вдруг ловлю себя на абсурдной мысли: а вписалась бы моя розоволосая бестия в эту шумную, простую семейную жизнь? Смогла бы она вот так же бегать по участку, смеяться, стать... матерью моих детей?

От этой мысли внутри всё переворачивается. Я усмехаюсь собственным фантазиям, тушу окурок в мангале и возвращаюсь на веранду.

* * *

— Влад, убери телефон! Даже Серафим убрал его! — кивает мама в сторону моего тринадцатилетнего племянника, который послушно сует смартфон под стол.

Стол ломится от еды, пахнет так, что можно захлебнуться в слюнях. Обычное, шумное семейное застолье. Я быстро отправляю еще одно сообщение на одноразовый номер Эммы и убираю гаджет в карман, надеясь хоть немного почувствовать скорую вибрацию, если она вдруг решит ответить.

Первые стопки шумно стукаются, но не моя. Пить сегодня не хочется от слова совсем. Да и я в целом не любитель.

— Братан, опрокинь стакан с нами! Че ты сидишь с кислой миной? — хлопает меня по спине Саша, один из моих младших братьев.

— Не, я пас.

— Ой, вы вообще не пьете? — хлопает напротив глазками та самая Николь, нарядно одетая девушка, которую мне сватают с самого начала ужина.

Но мать меня никогда не слушает, а тем более сейчас, когда у нее уже развязался язык под бокал домашнего вина. Как раз она проходит мимо меня и по-матерински обнимает за плечи.

— Да что, дорогая, как говорится, ни капли в рот, ни сантиметра...

— Мама! — кричат в один голос все семеро детей, присутствующих за столом.

Лицо Николь мгновенно заливается пунцовой краской, а отец и дядя Толик только заливаются громким, одобрительным смехом.

— Зинка, как обычно, знает, что сказать! — хлопает по столу дядя, вытирая слезы от смеха.

Я лишь криво улыбаюсь, чувствуя, как внутри все сжимается от глухого раздражения. Мне бы ее улыбки, ее розовые волосы, ее нелепую белую шапку...

Отец, заметив мой отсутствующий взгляд, перестает смеяться. Он молча ставит свою рюмку на стол, берет меня за локоть и кивает на дверь, ведущую во двор.

— Пошли, Влад. Покурим.

Я недоверчиво смотрю на отца, но спорить не собираюсь. Сейчас мне меньше всего хочется препираться, а в его взгляде читается не просто любопытство, а что-то вроде отцовской солидарности.

Мы молча накидываем куртки, выходим на крыльцо и спускаемся на деревянную скамейку у мангала.

Сначала мы закуриваем без спеха. Я щелкаю зажигалкой, поднося огонь к сигарете, и выпускаю дым. Отец делает то же самое, глубоко затягиваясь и глядя куда-то в сторону заснеженного сада.

— Кто она? — внезапно спрашивает он, не поворачивая головы.

Я замираю, держа сигарету на весу.

— Ты про кого? — хрипло переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о ком речь.

— Ты мне тут дебила не включай, — усмехается отец, стряхивая пепел на заснеженный ботинок.

— Я уже начал понимать, когда ты играешь дурачка. В детстве, ты для своей одноклассницы Ленки воровал цветы, которые я покупал твоей матери. Думал, не заметил, как клумба у дома поредела?

Это его любимая история. В другой день я бы отмахнулся, но сейчас в груди все неприятно напрягается.

— Да я, честно, не понимаю... — начинаю я, пытаясь держать лицо, но отец перебивает меня.

— Не понимаешь, потому что сам себе врешь, — чеканит он. — Вон, Николь эта... сидит, глазками хлопает, хорошая девка. А ты сидишь как в воду опущенный, будто тебя на фронт отправляют, а не на свидание. Думаешь, я не видел, как ты за столом каждые пять минут в карман лезешь?

Я молчу, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и стыда. Отец прав, но признать это перед ним — значит расписаться в собственной слабости.

— Че, Колян, Владоса колишь? — раздается за спиной громкий, заплетающийся голос. Дядя Толик, поддатый и раскрасневшийся от домашней настойки, вываливается из дома. Он шумно хлопает дверью, кутаясь в распахнутую телогрейку, и идет к нам, оставляя на снегу глубокие следы. Только этого не хватало.

— Толян, иди сюда, — отец машет ему рукой, приглашая присоединиться.

Дядя грузно плюхается на скамейку прямо рядом со мной и по-свойски закидывает руку мне на плечо, обдавая запахом табака и застолья.

— Ну, давай, — выдает он с хитрым прищуром. — Рассказывай. Кто она?

— Да вы сговорились, что ли?! — я окончательно теряю самообладание и резко скидываю его руку. — С чего вы вообще взяли, что дело в ней?!

Оба на секунду замолкают, глядя на меня. А потом тихий морозный двор оглашается их громогласным, откровенно издевательским хохотом.

— Вот ты сам себя и сдал, сынок! — сквозь смех хлопает меня по колену отец.

Ну пиздец.

Меня раскусили, как шестнадцатилетнего пацана. Но от двух подвыпивших, тертых жизнью мужиков, воспитывавших меня с пеленок, бежать некуда.

— Раскололи, — глухо выдыхаю я, сдаваясь.

Толик с интересом базарной тетки потирает мясистые ладони, предвкушая подробности.

— И чего не поделили? Почему к нам не привел, раз так прикипел?

Потому что она иностранка. С розовой шевелюрой и дерзким макияжем. Потому что она была моим объектом, за которым я маниакально следил, пользуясь служебным положением. И потому что ей, мать вашу, всего двадцать лет.

Но вслух я говорю только одно:

— Я всё сам испортил.

Отец перестает ухмыляться. Он не лезет в душу с расспросами, не требует выложить ему всю подноготную. Он видит главное.

— Испортил — чини, — просто отрезает отец, щелкая зажигалкой. — Ты мужик или кто?

— Да там всё сложно, бать, — я с силой тру переносицу, чувствуя, как начинает гудеть голова. — Я... повел себя как полный мудак. Ограничил ее, напугал, наговорил лишнего. А теперь она даже слушать меня не хочет. Ушла в глухую оборону, отрезала все контакты.

Дядя Толик сочувственно цокает языком:

— Бабы, они такие, Владос. Чуть что не по их — сразу в слезы, в игнор, чемоданы собирать. Ты ей цветы-то хоть купил?

— При чем тут цветы, Толь... — устало выдыхаю я. Там цветами не отделаешься. Там доверие пробито насквозь.

Отец глубоко затягивается и выпускает струю сизого дыма.

— Я командовал полком, Влад, — произносит он своим фирменным командирским тоном, от которого у меня еще в юности рефлекторно выпрямлялась спина. — И я знаю, как выглядит офицер, потерявший бойца. Но ты сейчас выглядишь не как командир. Ты выглядишь как мужик, потерявший свою женщину.

Я молчу. Возразить нечего.

— Если она тебе так нужна, что ты готов грызть бетон и кидаться на стены — иди и забирай ее, — жестко чеканит отец. — Извиняйся, доказывай, ломай двери, если придется. Мы, Громовы, свое не отдаем никому. Понял меня?

— Там тяжкая ситуация, бать. Ты не поймешь.

Отец и дядя Толик переглядываются, обмениваясь короткими, выразительными взглядами, в которых читается снисхождение к моему идиотизму.

— Она тебе нравится так, что сдохнуть хочется? — в лоб спрашивает отец.

— Да.

— Жить без нее не можешь?

— Да, — выдыхаю я, и это звучит на удивление жалко.

— Ну и в чем тогда проблема?

— Мы могли сосуществовать только через... через сеть, — пытаюсь я объяснить специфику наших отношений, чувствуя себя беспомощным. — У меня забрали доступ. Я сейчас убиваю все время, ищу способ обойти рабочие сервера, снова восстановить этот контроль над ее девайсами, чтобы... АЙ, БЛЯТЬ!

Ладонь дяди Толика с размаху прилетает мне прямо в затылок. Удар такой силы, что я едва не клюю носом в собственные колени.

— Ты че, тупой?! — рявкает дядя, глядя на меня сверху вниз с искренним возмущением.

— Схуяли?! — рычу я, потирая ушибленный затылок и злобно зыркая на родственника. — Ты че творишь, Толь?!

— С того хуяли! — не отстает Толик, активно жестикулируя. — Какая, нахрен, сеть?! Какой контроль девайсов?! Ты че, паук, блядь, в сетях сидеть?! Или извращенец какой-то?! Тебе сорокет скоро, Влад!

Отец сидит рядом, невозмутимо стряхивая пепел, и даже не думает вступаться. Напротив, в его глазах пляшут откровенно одобрительные искры.

— Толик дело говорит, — хмыкает отец. — Ты оперативник или прыщавый хакер в подвале?

— Вы не понимаете, она...

— Это ты не понимаешь! — перебивает дядя Толик, распаляясь все больше. — Бабе мужик нужен, осязаемый! Чтобы пришел, за плечи взял, в глаза посмотрел! А ты ей что? Сигналы из космоса посылаешь? Контроль он там восстанавливает... Тьфу! Берешь ноги в руки, покупаешь веник нормальный — не гвоздики, а розы! — едешь к ней домой, звонишь в дверь и разговариваешь ртом!

Я замираю.

Слова Толика — грубые, примитивные, до нелепого простые — прошивают мой мозг, словно пуля.

Я, элитный спецназовец, офицер с идеальным послужным списком, сидел и ломал голову над тем, как взломать брандмауэр управления, чтобы снова пялиться в монитор. Я тратил часы на прописывание кодов, рисковал погонами, изводил себя паранойей... вместо того, чтобы просто сесть в машину и приехать к ней.

Мне не нужен IP-адрес ее роутера. Мне не нужны камеры на ее улице. У меня есть ноги, у меня есть тачка и я знаю, где она живет. И плевать, что я не при исполнении. Плевать, что мне запретили с ней контактировать официально.

— Ну? — отец выгибает бровь, глядя на мое ошарашенное лицо. — Дошло наконец до товарища майора?

— Дошло, — медленно произношу я, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, почти звериное желание действовать.

Я поднимаюсь со скамейки. Боль в затылке от подзатыльника отрезвила лучше любой ледяной воды.

— Эй, а шашлыки? — дядя Толик растерянно моргает, глядя, как я на ходу достаю ключи из кармана.

— Сами ешьте, — бросаю я через плечо. Смотрю на отца: — Спасибо, бать. Обоим спасибо.

Я сбегаю с крыльца и быстрым шагом направляюсь к внедорожнику, на ходу вытаскивая из куртки одноразовый телефон. Экран всё еще темный. Никаких сообщений от нее.

Только дождись меня, кролик. Не наделай глупостей. Я завожу двигатель, срывая машину с места. Семья права. Хватит прятаться за мониторами. Пора выходить в реальный мир.

Мой внедорожник рвет заснеженную трассу. Стрелка спидометра давно перевалила за допустимый предел, но мне все равно. Всего полчаса, и я буду там. Осталось совсем немного.

Но как назло, стоит мне въехать в черту города, я начинаю собирать все долбаные красные светофоры. Тормоз. Газ. Снова тормоз. Я до хруста сжимаю оплетку руля, молясь, чтобы она не наделала глупостей.

Стоя на очередном перекрестке, я слышу короткую вибрацию. Одноразовый телефон на соседнем сиденье.

Эмма.

Я хватаю трубку, и то, что я вижу на экране, заставляет меня мгновенно подсесть на жесткий нервяк. Твою мать.

Это фото. На нем — я и Инга. В том самом панорамном ресторане в центре. Качество не шик, через стекло, но лица видно отчетливо. Как?! Как она меня там увидела? Как вообще оказалась рядом? И самое главное — она же всё поняла неправильно!

Какой же я идиот. Конченый, непробиваемый идиот. Из-за того, что я не умею нормально разговаривать ртом, из-за моей гребаной скрытности и привычки держать всё в тайне — всё снова летит в бездну. Точно так же, как рухнул мой первый брак. Я наступаю на те же самые грабли, методично уничтожая то единственное живое и настоящее, что заставило меня снова почувствовать себя человеком.

— Нет... я всё исправлю, — рычу я сквозь зубы, вжимая педаль газа в пол, как только загорается зеленый.

Под фотографией горит, выжигая глаза, всего одно короткое сообщение, написанное на моем родном языке: «Прощай».

Нет, кролик. Так просто ты от меня не отделаешься.

Вспомнив подзатыльник Толика, я с визгом торможу у первого попавшегося цветочного павильона. Влетаю внутрь, пугая сонную продавщицу, скупаю самый большой букет розовых роз, который только у них есть, и мчусь по ее адресу. К ее квартире. К единственной зацепке, которая у меня осталась.

Припарковавшись во дворе, я выскакиваю из машины с цветами наперевес. Проскальзываю в подъезд старой панельки прямо за каким-то припозднившимся соседом и бегом, перескакивая через ступеньки, взлетаю на шестой этаж.

Останавливаюсь перед ее дверью. Такое ощущение, будто только что закончил марш-бросок с полной выкладкой.

Я сжимаю свободную руку в кулак и громко стучу. Раз. Другой. Третий.

Тишина. Конечно же, она не отвечает.

— Эмма! — мой голос грохочет в узком лестничном пролете. — Открой, пожалуйста! Я всё объясню!

Стучу еще и еще. Кажется, если она сейчас не откроет, я плюну на всё и просто выбью эту чертову дверь вместе с косяком.

— Пожалуйста, кролик... — хриплю я, прижимаясь лбом к холодному дермантину.

Задерживаю дыхание, вслушиваясь до звона в ушах, чтобы уловить по ту сторону преграды хотя бы шорох, легкий скрип половицы или ее дыхание. Но в ответ — лишь мертвая, звенящая пустота.

— Мужчина! Вы чего тут долбитесь-то?! — внезапно раздается за спиной возмущенный женский голос с характерным, северо-западным говором.

Я оборачиваюсь, сжимаясь в пружину. Передо мной стоит женщина примерно моего возраста в накинутом поверх свитера пуховике. Она смотрит на меня совершенно ошалевшими глазами, переводя взгляд с моего перекошенного лица на огромный, нелепый букет розовых роз в руке. А в пальцах у нее позвякивает связка ключей.

— Я... к Эмме, — выдыхаю я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трясется от адреналина. Мой взгляд цепляется за ключи в ее руках.

— А-а, к иностранке нашей, — женщина как-то понимающе тянет гласные и делает шаг к той самой двери, в которую я только что ломился.

Меня прошибает холодным потом.

— Вы ее знаете?

— Конечно знаю, она у меня эту квартиру снимала, — обыденно отзывается хозяйка, примеряя ключ к замочной скважине.

Мой мозг, заточенный на анализ каждого слова, намертво цепляется за прошедшее время.

— Что значит «снимала»? Она съехала?

— Ну так да! — женщина всплескивает свободной рукой, окидывая меня укоризненным взглядом. — Господи, вроде мужик взрослый, с цветами примчался, а даже не знаете, куда девушка-то ваша съехала! Ну вы даете!

Я делаю к ней шаг, нависая всей своей массой и забыв о всякой вежливости.

— Где она сейчас?!

Женщина испуганно вжимается в стену подъезда, но отвечает быстро, тараторя:

— Да тут недалеко, на соседней улице! Сказала, что визу ей аннулировали, представляете? Плакала так, бедная... Вот и взяла на пару дней квартирку-то подешевле, чтобы до отлета перекантоваться, у нее же никого тут нет. А свою я продаю то, покупатели завтра придут...

Визу аннулировали.

Слова бьют под дых хлестче бейсбольной биты, выбивая из легких весь кислород.

Бюрократическая машина сработала. Приказ полковника пустили в ход без моего ведома, пока я сидел на даче и жевал шашлыки. Ее вышвыривают из страны. И она, увидев меня в ресторане с Ингой, сложила два и два. Она уверена, что это я нажал на рычаги, чтобы депортировать ее и избавиться от обузы ради новой «взрослой» бабы.

Вот почему она написала «Прощай».

— Адрес, — мой голос звучит так страшно и низко, что хозяйка квартиры вздрагивает. — Скажите мне ее точный адрес. Прямо сейчас.

— Ленина тридцать, на соседней улице! Но подъезд и квартиру не знаю, клянусь!

— Спасибо.

Я срываюсь с места и лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через пролеты. Мне нужен был только адрес дома. Вычислить нужную квартиру для меня — раз плюнуть. Главное успеть.

Пока я бегу по темным, заснеженным улицам, сжимая в руке этот идиотский букет роз, в голове предательски всплывают наши вечера. Те самые, которые я собственными руками растоптал.

Особенно один из них.

Тот день был просто отвратительным. Я сбросил тактический рюкзак с простреленного плеча и зашел в свою пустую, холодную берлогу. Мерзость. Сегодняшнее задержание едва не стоило мне жизни. Один из ублюдков, возомнивший, что может распоряжаться живыми девушками как товаром на рынке, решил, что пуля в оперативника решит все его проблемы. Теперь эта мразь сядет на пожизненное. Но боль под ключицей от этого слабее не становилась.

Обычный холостяцкий ритуал после такого дерьма: горячий душ, неумелая перевязка одной рукой, крепкий черный кофе и полная пепельница окурков.

Но теперь в этот мрачный график вклинилось кое-что еще.

На экране ноутбука, который я в последнее время вообще перестал выключать, в открытом текстовом документе появился курсор и напечатал: «Привет. Как дела?»

Я тут же удаленно подключился к ее веб-камере. Эмма сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела прямо в глазок объектива своими огромными оленьими глазами.

Я напечатал в ответ: «Я тебя слышу, кролик. Лучше говори».

— О, хорошо! — она радостно улыбнулась. — Как дела?

«Если честно, не очень. Подстрелили», — отбил я по клавишам.

Эмма испуганно ахнула, прикрыв рот ладошкой.

«Все нормально, не надо меня жалеть...» — начал было печатать я, привыкший рубить любые проявления жалости на корню.

— А я и не собиралась, — вдруг перебила она, серьезно глядя прямо в камеру.

Чего? Серьезно? А где же стандартные слезливые причитания в духе «твоя работа такая опасная»?

Я нажал кнопку активации микрофона, выводя звук на ее динамики.

— Не собиралась? — хрипло переспросил я.

— Ну да, — она чуть пожала плечами, и ее голос стал невероятно мягким, обволакивающим. — Это, конечно, заставляет меня волноваться и беспокоиться за тебя... Но ты ведь профи. Ты большой и сильный. Я верю в тебя, Медведь! Хотя... мне бы очень хотелось сейчас быть рядом. Обнять тебя. И самой обработать твои раны.

Ауч. Прямо в сердце. Навылет. И никакой бронежилет не спас.

— Веришь... в меня? — выдохнул я, чувствуя, как странно сжимается горло.

— Конечно! — Она радостно вскинула тонкие руки, словно какая-то сказочная фея, случайно залетевшая в мою беспросветную, пропахшую порохом тьму. — Я часто пересматриваю те видео, где ты задерживаешь всяких преступников! Тебе просто нет равных!

Это маленькое, яркое солнышко смотрело на меня через объектив с такой искренней, гордостью, что боль в простреленном плече отошла на второй план, уступая место чему-то горячему и живому в груди.

— О чем сегодня поговорим? — спросил я, затягиваясь сигаретой.

— Я дочитала первый том «Войны и мира»! — с полным восторга выдохом выдала она. — Болконский — это просто что-то с чем-то!

И тогда я слушал ее. Просто сидел в своей прокуренной холостяцкой берлоге, смотрел на ее оживленное лицо на экране и не перебивал. А потом мы до глубокой ночи яростно дискутировали о Толстом, о чести и мотивах героев. И я, прожженный циник, проливший в тот день чужую и свою кровь, никогда еще не был так оглушительно счастлив, как тогда.

Холодный ветер бьет в лицо, вырывая меня из воспоминаний.

Я стою перед старой пятиэтажкой из потемневшего кирпича на Ленина, 30. Четыре одинаковых, обшарпанных подъезда. Где-то там, за одним из этих темных окон, сидит моя девочка. Напуганная, обиженная и уверенная, что я ее предал, променял и вышвырнул из страны.

Я сжимаю в руке замерзающий букет роз. Времени на долгие поиски нет. Я достаю из кармана рабочий телефон и запускаю программу, которая незаконно сканирует активные подключения к ближайшим вышкам сотовой связи. Мне нужен всего один знакомый MAC-адрес ее телефона или ноутбука.

Я верну свой контроль. Но на этот раз — только для того, чтобы защитить ее и никогда больше не отпускать.