Тяжел был его сон под горячим солнцем. Он услышал вдруг какой-то непонятный гул, вой, крики и не мог проснуться. И лишь когда грозовые раскаты «всколыхнули землю, вскочил и во всю мочь закричал:

— Ма-а-ма!

Взбежал на пригорок и увидел мать, мечущуюся вдоль насыпи противотанкового рва.

А над ними вражеские самолеты, и снова вой, страшный, раздирающий душу. Женька побежал к матери. Наконец она увидела сына, кинулась к нему, обезумевшая от испуга. Подбежав, с криком «ложись!», бросилась на землю и закрыла собой Женьку. Снова качнулась земля, и степь будто раскололась на мелкие звонкие кусочки. С визгом пронеслись над ними осколки, осела поднятая в небо земля.

Гул самолетов удалился. Но в это время над противотанковым рвом, снижаясь, прошел еще один самолет. До них донесся треск пулемета. Мать подхватила Женьку, и они скатились в ров под стежку.

Как остались живы? Пули прошли рядом. Каких-то полметра левее — и все бы.

Кончился налет, вышли люди из землянок, вырытых в стенах рва, и опять взялись за лопаты. Заколыхались плечи землекопов, над насыпью запрыгали комья земли, заклубилась пыль, один за другим прогремели цепочкой подземные взрывы. Это подрывники, помогая землекопам, подготовили новый участок рва.

Появились санитары, подобрали раненых, погрузили на машины и уехали в город. А из города пришли военные машины с мотками колючей проволоки. Раскручивая мотки, солдаты потянули по степи черные, колючие стальные спирали.

Женька с матерью работали до темноты и выполнили норму. Поздно вечером, поужинав холодной картошкой, сваренной еще дома, мать надергала полыни, расстелила ее на землю и, укрывшись отцовским плащом, легла спать. Сон сморил ее сразу. Казалось, после трудного, наполненного опасностью дня все должно было затихнуть. Люди — от усталости, птицы — от испуга. Но нет же — где-то послышался смех девчат, мужские голоса: в гости к землекопам пришли солдаты. А за пригорком, куда Женька уходил отдыхать, звонко переговаривались перепела, баюкали землекопов неутомимые цикады.

Заворочалась, забормотала под плащом мать. Женьке показалось, что она зовет его.

— Ты чего? — отозвался он.

Мать говорила что-то непонятное. Женька забрался под плащ, прижался к ней. Она успокоилась.

Женьке не спалось. Он прислушивался к мужским голосам и досадливо думал о солдатах. Почему они не стреляли по самолетам? Ведь у них же винтовки? Эх! Ему бы одну. Да он и не стал бы прятаться.

Женька стал воображать, как встретил бы самолет, будь у него винтовка. И это воображаемое вдруг перешло в сон. Вот идет на землекопов вражеский самолет. Женька не слышит ни его гула, ни треска пулемета, только видит, как из ствола хлещет огонь и люди, обожженные, падают на землю. Вот огненная струя доходит до Женьки. Женька поднял винтовку и, прицелившись в самолет, увидел летчика. Летчик смеялся над бессилием людей и Женькиной затеей. Женька выстрелил, и тут же огнем из пулемета обожгло ему руки.

Недосмотрел Женька сон, проснулся от боли в ладонях. Вокруг темно. Ушли солдаты, не перекликались перепела. Лишь только цикады все звенели и звенели.

Утром, чтобы не вертеться бездельником около работающих людей, Женька решил сходить к солдатам. Нужно все-таки ему узнать, почему они не стреляли по самолету. Попросился у матери.

— Зачем ты пойдешь? — поинтересовалась мать.

— Хочу узнать, что они сооружают, — придумал совсем другой предлог Женька.

— Не скажут, — предупредила Женьку мать. — Это военная тайна.

— Какая же от нас тайна, если мы им помогаем? — не поверил Женька.

— Все равно не скажут.

Женька все-таки пошел.

У землянки сидел солдат. Между ног он держал перевернутый вверх дном стакан от снаряда и что-то клепал на нем. Женька думал, что подойдет незаметно, потому что пока он шел, солдат ни разу не поднял головы и не глянул на него. Вдруг он подбросил в воздух молоток, и, ловко поймав его за кувалдочку, как из пистолета, прицелился ручкой в Женьку.

— Стой, стрелять буду!

Женька засмеялся и поздоровался с веселым солдатом. Солдат изобразил руками воздушное кресло, поставил его перед Женькой и, приложив к груди руку, с поклоном пригласил сесть.

— Курите, сударь? Могу предложить «Казбек».

— Нет, — отказался Женька.

— Пьете, сударь? Могу налить лучшего вина из моего погребка.

— Да, нет. Не пью я, — смутился Женька.

Солдат вытянул шею, разглядывая Женьку в упор. А разглядев, воскликнул:

— Ах, да! Вы, сударь, хотите пострелять из моей винтовки?! — И тут же отказал. — Не могу дать. Отделенный у меня жуть какой сердитый. Если хотите, разрешу почистить оружие.

— Хочу, — с радостью согласился Женька.

Солдат вынес из землянки винтовку, подал было Женьке, но увидев забинтованные руки, раздумал:

— Что это у тебя? — посерьезнев, солдат перешел на «ты».

— Без рукавиц работал, — объяснил Женька.

— Ясно. Чистку оружия оставить до лучших времен. — Положив винтовку на землю, снова взялся за молоток.

— Как звать-то? — спросил, не отрываясь от дела, солдат.

— Женя.

— А меня Михаилом Петровичем, дядей Мишей.

— Что это вы мастерите, дядя Миша? — полюбопытствовал Женька.

Солдат подал изделие и объяснил:

— Диковина курительной техники, именуемая бензинкой.

Диковина состояла из обыкновенного патрона, набитого ватой. К патрону припаяна трубочка со стальным рубчатым колесиком. Женька видел бензинку впервые и не знал, что с ней делать. Повертев в руках, вернул солдату. Тот постукал молотком по колесику с одной, потом с другой стороны. Покрутил его большим пальцем: вращается хорошо — вспушил, запавший в патрон клочок ваты, ребром ладони провел по колесику. Из-под него брызнули искры, вата вспыхнула пламенем. Солдат прикурил потухшую цигарку и, покосившись на Женьку, спросил:

— Хочешь подарю тебе «катюшу»?

«Катюша» — штука знакомая. Камень, стальная пластинка, да клочок ваты. Если приложить к камню вату, а пластинкой ударить по нему, то искры, упавшие на вату, обязательно подожгут ее.

Женька не курит, и «катюша» ему не нужна. Но солдат, видимо, любил делать подарки, а подарить было нечего, потому и начал расхваливать кресало:

— Ты погляди — это не просто камень, а настоящий кремень, стекло режет. А пластинка! — из такой стали делают подшипники. Бери. Парень, вижу, ты хороший, не жалко. — И, в подтверждение своим словам, стал чиркать пластинкой по камню. На землю посыпались густые пучки белых искр.

Женька взял подарок и очень некстати спросил:

— Почему вы вчера не стреляли в самолет?

— Сударь! Я, кажется, ошибся в вас. Вы не очень воспитанный молодой человек, — пристыдил Женьку солдат. — Что нужно сказать дяде, если он вам сделал такой бесценный подарок?

— Спасибо, — исправил свою оплошность Женька, а солдат чистосердечно признался:

— Я за год войны столько патронов истратил на них, а ни одного не сбил. Не сбиваются что-то они из винтовки. Вообще-то, говорят, были случаи, сшибали, а у меня не получается. Потому и не стрелял.

— А я бы все равно стрелял, — высказался Женька. — Чего это они как в гости летают?

Солдат только развел руками.

— Против самолетов, сударь, самолеты нужны. А много ты их видишь наших? То-то.

— Фашисты каждый день налетают?

— Нет. Но частенько наведываются. Страшно?

— А что, нет?

— Не ты вчера бегал по степи во время налета?

Женька не признался, промолчал и попробовал перевести разговор на другую тему.

— Говорят, вы что-то устанавливаете? — как бы между прочим спросил он.

— Говорят в Москве кур доят, — отшутился солдат и закончил разговор насчет вчерашнего налета. — При бомбежке бегать нельзя. Падают бомбы, а ты ложись и лежи. Самое лучшее, если ты ляжешь в бомбовую воронку. В одно и то же место они редко попадают.

Ничего не сказал солдат про военную тайну. Не сказал, и не нужно. Не стал настаивать Женька. Он и сам никому не открыл бы ее.