С темнотой притихает в городе. Только слышатся одиночные винтовочные выстрелы, где-то рыкнет автоматная очередь, да и то редко. К ним собака привыкла. И ко многому уже она привыкла. Даже днем, во время налетов не шарахалась, как прежде, не скулила, терпеливо пережидала, пока стихнет. Только к голоду не могла она привыкнуть. Были отрыты все кости, куски хлеба, когда-то спрятанного впрок. Голод заставил идти на поиски еды.

Осторожно пробираясь от пепелища к пепелищу, Румба обнюхивала места, в которых могло быть что-то съестное. К неожиданной радости набрела на Туза. Он лежал в чьем-то дворе и, зажав в лапах, грыз краюху хлеба. Краюха была сухая, плохо поддавалась собачьим зубам, с хрустом откалывалась кусочками.

Увидав Румбу, Туз предусмотрительно зарычал на нее. Румба хотела обойти Туза стороной. И уже пошла дальше, но ее остановил запах сухого хлеба. Она остановилась, да так больше и не сдвинулась с места. Глядя на своего дружка, прилегла в ожидании: должен, наконец, он поделиться с ней добычей.

Туз долго и яростно грыз хлеб, потом, облизываясь, поднялся, взял зубами кусок, видимо, хотел запрятать на всякий случай, но передумал, бросил и снова лег рядом.

Инстинкт подсказывал Румбе, что она не имеет никакого права на эту добычу. Но ведь голодно… Настороженно, и вместе с тем просительно глядя на Туза, она подползла к хлебу.

Хороший друг все-таки этот Туз. Он повилял хвостом и этим, как бы подсказал, что разрешает Румбе догрызть кусок.

До боли в зубах собака вгрызлась в хлеб каменной твердости. Испытывая и боль, и, хоть небольшое, но все-таки удовлетворение, тихо поскуливала и ворчала.

Какая веселая, да хорошая после этого стала у них жизнь! Туз вдруг ни с того ни с сего толкнул грудью Румбу. Румба ухватила его зубами за ухо, потрепала и побежала по двору, приглашая догнать ее. И он, как когда-то в загородной степи бросился за ней, в несколько прыжков догнал, еще раз толкнул. Она притворно кувыркнулась через голову, притворно зарычала и снова поймала его за ухо.

Довольные тем, что встретились, что наелись, что затихли выстрелы, что, наконец, ночь тихая, лунная, наигравшись, они побежали в жилище Румбы.

Вдвоем куда как лучше! Она закрывала глаза, старалась забыться. Но уснуть ей не удавалось. Уж слишком беспокоен был сон у Туза. Пес то сладко сопел, то вдруг начинал рычать, дергаться — будто одолевала его икота. Звуки, похожие на икоту, переходили в глухой неуемный лай. С кем-то воевал задиристый пес!

Чуткий слух Румбы уловил металлический стук. Ей показалось, что звякнула калиточная щеколда. Радостное чувство охватило собаку: неужели возвращаются хозяева? Румба открыла глаза и вышла из щели. Никого нет. И калитки нет.

Луна уже давно села. Отчетливо мигают языки пламени горящих домов. А вокруг темно. Где-то снова послышался осторожный стук. В глубине щели зарычал Туз. Он проснулся и дал знать Румбе, что слышит кого-то. Румба ответила тихим рычанием и прижалась к земле. Туз вылез из щели и прилег рядом. Их зоркие глаза увидели в темноте человека. Он шел, крадучись, прямо к ним. Кто это — собаки не знали. Но инстинкт подсказывал: если человек крадется, то это чужой и его надо прогнать.

Характер у Румбы коварный — нападала молча. Туз тоже не издал звука. Вихрем налетели они на пришельца. Румба вцепилась зубами в твердое голенище кожаного сапога. Пришелец ударом ноги отбросил ее, вскинул автомат и, дико вскрикнув, дал очередь. Но в Румбу не попал, помешал Туз. Он ухватил автоматчика выше колена и вырвал клок шароваров. Второй очередью автоматчик насмерть прошил Туза. На миг Румбу ошеломила повисшая над двором ракета. Стало светло, как днем. Она увидела солдата совсем непохожего на тех, которые встречались в городе. Солдат тоже растерялся и кинулся в тень за остов печи, оставшейся на пепелище после бомбежки. Румба, завидя его трусость, бросилась за ним.

Послышались голоса. Двор окружали солдаты.

— Эй! Ганс! Хенде хох! — раздалось неподалеку.

Румба узнала по голосу того самого дядю Захара, который вытащил ее из воды.

— Гитлер капут, — отозвался робкий голос из-за печи.

— Ком, ком[1], выходи, — пригласил немца дядя Захар и крикнул на собаку. — Да пошла ты! Вот привязалась.

Румба отошла в сторону.

Солдаты обезоружили пришельца. Дядя Захар посветил фонариком вокруг. Белый пятачок задержался на погибшем Тузе.

— Э! Да тут есть жертвы, — сказал дядя Захар. — Жестокая была схватка. — А увидев Румбу, приятно удивился. — Да это ты, Рыжуля! Погляди, командир!

Командир поглядел и узнал.

— Молодчина, — сказал он. — Не зря тебя дядя Захар спас.

Дядя Захар полез в карман, порылся в нем и вытащил сухарь.

— Вот тебе награда. Ну, ком, ком, — крикнул дядя Захар пленному.

Румба осталась на пепелище. Подошла к сухарю, понюхала, вкусно пахнет, но взять не решилась: Венька никогда не разрешал ей брать еду от незнакомых людей. Однако с тех пор, как она осталась одна и сама добывала еду, чувство осторожности притупилось. Она лежала в убежище, снова пыталась заснуть, но сухарь не давал ей покоя. Опасаясь, что сухарь подберет другая собака, Румба вышла, подняла кусок, отнесла под яблоню. Вырыла яму и старательно засыпала сухарь землей.