Дядя Захар не думал, не предполагал, что останется живым на этой войне. Что думать-гадать, когда смерть ходит по пятам. Но он и не думал, что погибнет. Не все же люди гибнут на войне.

Госпиталь, в который его направили, был расположен в одном из заволжских поселков. Добравшись на попутной машине, он выбрался из кабины и столкнулся с Верой.

— Дядя Захар! — окликнула она. — Вы ранены?

— Верунька, ты тут? — удивился он.

— Тут. Женя лежит, поправляется. Глаза у него целые. Скоро выпишут. А я помогаю докторам, — похвалилась Вера.

Дядя Захар сбросил с плеча вещевой мешок.

— Ну-ка развяжи. Тут есть кое-что для вас с Женькой.

Вера развязала. Среди множества свертков была книга. Вытащила ее. Из книги выпала газета.

— Разверни-ка, почитай, — сказал дядя Захар.

Вера развернула газету и увидела два знакомых снимка. На одном — немецкий танк вот-вот раздавит убегающих мальчика и девочку. На другом — фашист, наступивший на грудь убитому бойцу.

— Женя! Женя! — закричала Вера.

Из окна госпиталя высунулся Женька. Он увидал дядю Захара и хотел выскочить во двор, но сестра остановила и уложила в кровать.

— Нельзя ему вставать, — сказала она солдату.

— Пускай лежит, — ответил дядя Захар. — Вот пойду оформлюсь и увидимся.

Вера забралась на подоконник, стала читать газету.

— Слушай, Женька, — пробежав глазами газетные строки, сказала она. — Тут письмо, какое было вместе с фотографиями.

— На русском языке? — спросил Женька.

— На русском.

— Прочитай.

Вера пропустила начальные строки письма, стала читать главное:

«Ничего подобного, как в этом городе я за всю войну не встречал. Ни одного живого места нет в этом богом проклятом городе. Все разрушено. Мы славно поработали здесь. И все же ничего не сделали: здесь стреляет каждый камень. Русские гибнут, но их с каждым днем становится все больше! Кажется, они лезут из-под земли и от того становится страшно — будет ли им конец? Кажется нет».

Вера снова молча побежала глазами по строчкам.

— Читай, — попросил Женька.

— Дальше неинтересно. Хвалится немец, что все равно русским придет конец.

— Чегой-то он? То верит, то не верит, что нашим будет конец, — поразмышлял вслух Женька.

— Не тот стал фашист, — пояснил дядя Захар. — Слабый, Ну ладно, ребята. Я пойду. Это хорошо, что мы встретились: вместе отпразднуем день Великого Октября. Я тут кое-что припас. — Он похвалился банками с медом и вареньем из черной смородины. — У одного деда в Бурковке выменял.

— А вы тут долго будете? — спросила Вера.

— Недели две пролежу.

— А потом опять на фронт?

— Вряд ли. Рука не сгодится. Домой поеду. Вот такие пироги, Верунька. — Он потрепал здоровой рукой Верины косы, сказал: — Расскажи кому-нибудь про вас — не поверят. И как это вы смогли столько ден под пулями прожить и живыми остаться?

Вера пожала плечами.

Женю вскоре вылечили. Можно было уезжать куда угодно. Однако они никуда не уехали. Дядя Захар просил дождаться его выздоровления.

Дождались. Дядя Захар получил чистую отставку по ранению и они втроем укатили на речку Колву в город Чердынь.

Они были еще в дороге, а там, в Чердыни, Женьку ждала большая радость — письмо от бати. Оказывается, дядя Захар, пока лечился в госпитале, разыскивал Женькиного отца. Отец нашелся и сразу написал дяде Захару. Он тоже после ранения лежал в госпитале.

Письмо отец написал большое. Он знал и про дядю Захара, и про Веру. Отец сообщал про дела военные, про ордена и медали, которые он получил от командования за храбрость и отвагу. Веру он благодарил за то, что не бросила в беде Женю. Ну, а с дядей Захаром он вел взрослые разговоры о том, что не останется в долгу перед добрым человеком, что скоро пришлет деньги, посылку с подарками и просил беречь ребят до конца войны.

А Румба? Что с ней?

Напрасно дядя Захар сказал на берегу, когда уезжал в госпиталь, что он ничем не может помочь собаке. Помог, да еще как! Четыре слова, нацарапанные на алюминиевой крышке от табакерки, стали волшебными. Кто-то из бойцов прочел их, и по окопам пошла молва о контуженной, глухой собаке. И всякий, кто видел ее, как человеку махал рукой. Она останавливалась, вглядывалась в глаза, в лицо подзывавшего и, убедившись в его добром расположении, подходила.

Закончились бои в Сталинграде, ушли бойцы из города, вернулись из эвакуации жители. Как грибы начали расти на пепелище хижины-времянки. Появилась на улице шумливая детвора. Ребята знали Румбу, и для каждого из них слова старого солдата на крышке табакерки звучали приказом не обижать собаку. И потому жилось Румбе безбоязненно. Было бы совсем хорошо, если бы не глухота. Она видела, как разговаривают люди, и хотела слышать их голоса. Она видела на дорогах дерущихся воробьев, вспоминала их отчаянные крики. Помнила автомобильные гудки. Как не хватало ей людских голосов, воробьиного крика, автомобильных гудков! С трудом, но привыкла она к вою бомб, к орудийным выстрелам, к опасности, но никак не могла привыкнуть к непонятной тишине. Давно прекратилась боль в ушах, но она также встряхивала головой, всякий раз надеясь, что вот сейчас освободится от глухоты.

А в городе жизнь начиналась такая, как было до войны. Каждое раннее утро на расчищенной улице, что спускалась к проходным воротам завода, сходились люди, сливались в медленно движущуюся реку, которая, прорвавшись через проходную на заводской двор, растекались по разрушенным цехам.

Как-то, попав в людской водоворот, Румба уловила смешанный запах табака и сосновых стружек. Этот запах внезапно остановил ее. Он мог принадлежать только одному человеку, ее хозяину, который находился где-то здесь. Румба заметалась между множества ног, пошла было через проходную, но охранник выгнал ее за ворота. Целый день пролежала она около ворот, но увидеть хозяина не смогла. Ожидая, вспомнила Веньку, его мать, которая заботилась о ней и каждое утро выносила вкусную еду. Вспомнив, затосковала и побрела в поселок на старое подворье, на котором не была с тех пор, как увидела в убежище немца.

Это уже был настоящий двор, с калиткой, с забором. Только забор был из листов изрешеченного пулями, покореженного в огне железа. Во дворе небольшой дощатый домик, с заплатами из таких же дырявых листов. Румба поднялась на задние лапы, надавила передними калитку. Калитка подалась, заскрипела. Из тесного коридорчика выглянула женщина. Румба узнала хозяйку, по движению губ поняла, что хозяйка произнесла ее кличку. На крыльцо выскочил хозяин, Венька. Румба хотела броситься к ним с радости, но что-то с ней случилось непонятное: силы оставили ее, и она поползла к ним на животе. Они обнимали ее, ласкали старого верного друга, как человек человека и вместе читали слова, нацарапанные заботливым солдатом на крышке от табакерки:

Эта собака оглохла

в Сталинграде

1969 г.

Волгоград