Поздно вечером подошел военный катер. На берегу столпились раненые солдаты, санитары с носилками. Румба, предчувствуя беду, терлась о Верины ноги, мешала ходить. Вера подбегала то к одним носилкам, то к другим, стараясь разглядеть, на которых несут Женьку. Увидев, позвала его. Женька повернул к ней перебинтованную голову.

— Ты смотри, тут не оставайся, — сказал Женька.

— Нет. Я с тобой.

Подошел дядя Захар. В руках вещевой мешок. Он пристроил его девчонке на плечи, объяснил:

— Харч кое-какой, на первый случай. Не потеряй мои адреса.

— Не потеряю, — пообещала Вера, поправляя на плечах тяжелую ношу.

Ушли с берега санитары. Тихо переговариваясь, поднялись на кручу бойцы, приплывшие на катере с левого берега. Дядя Захар и Румба остались вдвоем. Солдат прислушивался к небу: не гудят ли вражеские самолеты — хоть бы успел подойти катер к тому берегу до налета. Прислушивался к Волге. Шум уходящего катера доносился все глуше и наконец совсем исчез. «Теперь успеют», — обрадованно подумал дядя Захар.

Румба вглядывалась в темноту, висящую над Волгой. Ей не верилось, что ребята уехали совсем. Она забеспокоилась и пыталась завыть. Дядя Захар запустил пальцы рук в косматую собачью шею, попросил:

— Не надо, Румба. Жалко мне тебя, а помочь твоей беде невозможно.

Румба не слышала, о чем он говорил, но его присутствие сдерживало ее, не давало волю тоске, которая так и рвалась из ее собачьей души. Но как только дядя Захар ушел с берега, Румба, оставшись наедине с ночью, задрала голову и долго ее не опускала, плакала в голос. Слушая ее, дядя Захар разволновался и не мог уснуть. В самом деле: как ей теперь жить — оглушенной? Кому нужна контуженная собака? Думал о Женьке и Вере: что с ними теперь станет? Кто приютит ребят, если не вернется Женькин отец? Кругом беда. Им бы подальше от этой беды. Туда, на Урал…

От последней мысли дяде Захару стало не по себе. Как все просто могло бы получиться, догадайся он вовремя предложить ребятам поехать в Чердынь и жить у него. Он лежал, слушал голос Румбы и поругивал себя. «О харчах позаботился для ребят, отправил их за Волгу. А о самом главном забыл. Эх, Захар, Захар! Постарел, недогадлив стал».

Растревоженный дядя Захар поднялся с топчана и осторожно, чтобы не разбудить уставших за день бойцов, вышел на улицу и тихо прикрыл дверь. Тот самый часовой из новобранцев попросил его:

— Сходи, дядя Захар, на берег. Прикончи ее. Душу раздирает, не могу слушать.

Дядя Захар спустился. Румба не слышала его шагов, но уловила их по едва заметным колебаниям окаменевшей от мороза земли. Оборвала вой, оглянулась и, поднявшись на ноги, повернулась к нему, смущенно опустив голову. Дядя Захар, присев на корточки и осторожно зажав ладонями ее голову, сказал:

— Пойдем со мной. Я привяжу тебя. А не то прибьют.

Накинул на шею кусок провода от полевой телефонной связи. Румба нехотя поплелась за ним в гору. Увидев их, солдат спросил дядю Захара:

— Пожалел?

— Да ведь убить — что плюнуть. Долго ли? Только за что? За то, что по человеку тоскует? Пусть живет.

— Я, дядя Захар, не какой-нибудь изверг, — стал оправдываться солдат. — Жалко ее. Мучится она.

— Вот приласкаю, прикормлю, забудет она ребят. Ко мне привыкнет и тоска пройдет. А без меня останется — другой кто-нибудь приласкает. Людей добрых, особенно на войне, брат, много.

Дядя Захар присел на холодный кусок заводского шлака, попросил закурить. Румба доверчиво сунула в ладони новому хозяину мокроносую морду.

— В блиндаже закуришь, — подавая махорку, сказал солдат. — На огонек пуля может прилететь.

— Я из рукава буду тянуть, — сказал дядя Захар и, закрывшись полой шинели, стал чиркать колесиком самодельной бензинки. Прикурив, спросил солдата:

— Как думаешь, напишет мне девчонка письмо?

— А какая корысть писать ей тебе письма? — усмехнулся солдат. Дядя Захар уловил в усмешке обидную для себя и девчонки нотку.

— А ты все делаешь корысти ради? Ну, а если просто так. Ведь у нее родителей нет. А я ее как-никак от смерти спас.

— Ну, если так, то обязательно напишет, — поправился солдат.

— Должна бы. Я понимаешь, брат, промашку дал. Надо бы ребят послать в Чердынь. Пускай бы пожили у меня до конца войны. Хозяйство мое справное. Бабке — и забота, и помощь.

— Это ты правильно решил. Благородно, — оценил солдат задумку дяди Захара. Эта оценка очень не понравилась дяде Захару. Не в ней дело. Просто ему хотелось поговорить, душу отвести. А он «правильно», «благородно».

— Ну и сухарь же ты, — сказал солдату дядя Захар.

— Ты, дядя, шел бы спать, — посоветовал солдат. — Я же на посту. Разговоры разговаривать мне с тобой не положено.

— А-а! — удивился дядя Захар. — Я ведь и забыл.

…Ну вот, кажется, пришла хорошая, сытая жизнь. Новый хозяин заботился о ней. Да и не только он. Каждый солдат старался одарить чем-то вкусным глухую собаку. Но больше всех с ней возился дядя Захар. Он засыпал ей уши стрептоцидом и незлобиво бранился, когда Румба начинала крутить головой. Порошок высыпался. Дядя Захар грозил пальцем.

— Я же тебе добра хочу. Лечу тебя, а ты сама себе вредишь, — ворчал он. По движению губ, по недовольству, которое виделось в его глазах, она догадывалась, что он бранит ее, старалась угодить ему, но боль и неотвязный металлический звон, который вселился в нее вместе с разрывом снаряда, заставлял ее забываться и она пыталась вытряхнуть и боль, и звон, и глухоту.

Жизнь была похожей немного на домашнюю — она на привязи и конура есть своя. Еще какая конура! Неподалеку от батареи вверх дном лежала стальная заводская шлаковня. Дядя Захар подрыл под кромкой шлаковни землю, получился лаз. Загнал в землю валявшийся рядом стальной прут, привязал собаку, подтолкнул ее к лазу. Румба уперлась. Не могла она вот так сразу забраться в незнакомое убежище. Ей надо было убедиться в том, что там никого нет. Как только ушел дядя Захар, Румба сунула нос в отверстие, понюхала. Из-под шлаковни пахло мышами. Забралась. Там было темно, просторно, безветренно, спокойно. Ни у кого не было такого надежного укрытия над головой, как у нее. Днем, когда шла перестрелка, ей ничто не грозило. Совсем рядом взрывались снаряды, осколки бухали по шлаковне и, рикошетя, врезались в землю или, тонко бруня, уносились в небо. Конечно, шлаковня звенела при этом. И будь это раньше, Румба порвала бы привязь и убежала бы в какую-нибудь яму, где тише, где меньше звона. Но она была глуха.

Румба жила спокойно. После голода, после страха, который испытывала раньше, помногу спала. Она видела много разных снов. Сны все больше о том, что случилось наяву. Несколько раз видела свое старое подворье, Веньку. С какой охотой, с какой радостью она выполняла Венькины команды!

Недолго у нее была сытая, спокойная жизнь. Ее прервал осколок немецкого снаряда, который упал в расположение батареи.

Дядя Захар не понял сначала в чем дело, будто дубиной долбанул кто-то по руке. Глянул — кровь и тут же ощутил нестерпимую боль. Румба видела, как он поморщился, стараясь не закричать, как быстро прыгнул он в траншею и побежал к Волге. Румба дернулась вслед за ним. Перекрученный провод лопнул. Она догнала хозяина у дверей медпункта и не ушла от нее до самого вечера, все ждала дядю Захара.

Все было как и прошлый раз. Пришел военный катер, собрались санитары с носилками. Вышел и дядя Захар. Румба кинулась к нему лапами на грудь, словно хотела остановить его, не пустить на этот ненавистный катер, который принес ей столько горя.

— Ну что ты, что ты, Рыжуля. Нельзя мне тут быть. Без руки останусь, — гладя ей холку, говорил дядя Захар. Отстранив пошел к трапу, но остановился, крикнул:

— Попов! Леша! Подбежал солдат из новеньких.

— Вот что, Леша. У тебя нож есть? — спросил.

— Есть, — ответил солдат.

— Полезь ко мне в карман и достань табакерку.

Солдат достал. Дядя Захар приказал оторвать от нее крышку, провернуть в уголках две дырки и, когда дырки были готовы, попросил:

— Наковыряй ножом вот такие слова: «Эта собака оглохла в Сталинграде». — Солдат наковырял слова, сделал из провода ошейник, подвесил на него крышку с надписью, надел Румбе на шею.

— Значит, снова без хозяина, — на прощание сказал дядя Захар и посожалел. — А помочь тебе нечем. Перебьешься как-нибудь, не долго, гляди осталось.

Дядя Захар поднялся на катер по шатким, пружинящим сходням. Постоял в задумчивости и окликнул Лешу Попова. Леша с готовностью отозвался.

— Присмотрел бы ты за собакой? — попросил молодого друга дядя Захар.

— Присмотрю, — как-то неуверенно пообещал солдат.