Вера хлопотала около Женьки. И не столько хлопотала, сколько по-девчоночьи жалостливо ойкала, глядя, как заплывали водяными пузырями веки, губы, щеки. Женька вертел головой, и, скрипя от боли зубами, кряхтел.

— Что же теперь делать? — сокрушалась Вера.

— Танки идут, слышишь? — отозвался Женька. — Выгляни, далеко они?

Вера выбежала из подвала. Танки снова шли по Карусельной, позади них толпами трусили автоматчики. Вера, не раздумывая, кинулась к Женьке.

— Уходить надо! — крикнула она. — Автоматчики наступают. Я видела, где Румба пробежала, там нету мин.

Женька приоткрыл щелочки заплывших обожженных глаз, сказал что-то неясное. Вера наклонилась и подула на горящее от ожога лицо друга. Женька заскрипел зубами, застонал и замотал головой. «Бредит», — подумала Вера и, ломая до щелка в суставах пальцы, повторяла:

— Что же делать? Что делать?

А вокруг них все выло, ухало. Вера, увидев бегущих за танками автоматчиков, подумала, что на этот раз их не сдержат. Сердце подсказывало, что уходить надо непременно. Немцы обязательно дойдут до них.

— Женя, пойдем! — стала просить она друга.

Женька не откликался и все крутил головой. Вера схватила его под руку и, пятясь, потащила к выходу. Прямо не верилось: не из больших Женька, а неподъемный. Не дотащить его. И неловко держать — у Веры сразу же заболела спина, и на плечи не взвалишь — сил нет. И за руки его не возьмешь — все в пузырях.

Вернувшись в подвал, Вера осмотрела тулуп, взяла руками одну полу, ногой наступила на другую, поднатужилась, — и тулуп с треском разъехался по швам. Правильно сделала. Теперь Женьку можно тащить волоком. Только бы не заметили немцы.

Вера продвигается на каких-нибудь полметра и подтягивает Женьку, отползает и снова подтягивает.

Как еще далеко до оврага. А танк — вот он, огромный, лобастый, взобрался на взгорок, и под его днищем Вера увидела много мелькающих в беге ног. Это автоматчики! Женька пришел в себя и вскочил:

— Вера! Вера! — глаза у него совсем заплыли.

Вера бросилась на него и придавила к земле.

— Не поднимайся. Может не заметят, — попросила она.

Их выручили наши бойцы! Какие молодцы артиллеристы!

Снарядом прямо в лоб танку! Да так, что из него не выскочил ни один немец, а те, что бежали позади, сначала попадали за гусеницы. Но танк загорелся, задышал жаром, и фашисты, словно дождевые черви, расползлись по сторонам, попрятались в воронках.

— Ложись, я потащу, — приказала Женьке Вера.

— Не надо. Я сам. Ты вперед ползи и отзывайся, чтобы я слышал, где ты. Ползи. Я за тобой.

Каждое, даже самое маленькое, прикосновение лебеды к ладоням причиняло Женьке нестерпимую боль. И он, чтобы лебеда реже попадалась под руки, поднял ладони к лицу и передвигался на локтях. Вера оглядываясь, подбадривала:

— Осталось немного! Потерпи, выйдем к своим. Тебя быстро вылечат. Лишь бы глаза огнем не повредило.

У самого обрыва им навстречу выбежала Румба. Словно на охоте, словно и боя нет, она бегала около ребят, что-то вынюхивала на земле, крутила головой, хлопая ушами, будто старалась избавиться от назойливых мух, Вера крикнула:

— Румба! Ко мне!

Ни капли внимания! Бегает, нюхает, крутит головой в все тут.

— Ложись, Румба! — сердито крикнула Вера.

Румба продолжала бегать.

— Ползи ближе! — позвала Вера Женьку. И когда тот улегся плечо в плечо, сказала: — Обрыв тут высокий. Сначала я слезу, потом тебя сниму.

— Ладно, валяй, — согласился Женька и, продвинувшись, пощупал рукой край оврага.

Румба заметалась по краю кручи, залаяла, но к протянутым ей рукам не пошла. Вера решила, что она управится без их помощи, села на землю и велела сесть Женьке. Невидящему спускаться по крутому склону сидя лучше.

— Поехали, — сказала она и двинулась вниз.

Румба прыгнула с кручи на склон и, кувыркаясь, полетела мимо ребят до самого дна оврага. Не зашиблась, стала на ноги, побежала вниз к Волге. Вера и Женька прошли не больше сотни метров, когда девочка в испуге остановила Женьку, Впереди, из-за крутого глиняного выступа, высунулась солдатская голова в каске. Увидав нацеленный на них автомат, Вера завопила не своим голосом:

— Не стреляйте, дяденька!

— Не стреляйте! Не стреляйте! — замахал руками Женька. Автомат опустился. Солдат вышел навстречу из-за своего укрытия. И погрозил издали кулаком.

— Какого черта шляетесь здесь? Сопляки несчастные. Как мух перебил бы!

— А ты что ослеп, что ль? — осмелилась вдруг Вера.

— Не ослеп. Может ты переодетый фриц.

Солдат, видно, из новобранцев. Шинель, каска на нем новенькие. Да и лицо еще не обветрено. Необстрелянному новичку все события на передовой казались необыкновенными, о них ему хотелось рассказать. Но кому? Не тем же, которые здесь с первых боев. А девчонка как раз кстати.

— На днях вот тоже… — начал он. — Бегает женщина с ведрами к Волге. Раз, другой, третий, бежит с кручи. Одета в женское, а походка-то все равно мужская. Задержали, а это фриц…

— Ты что не видишь, человеку плохо? — спросила его Вера. — Доктора бы…

Солдат, кажется, и в самом деле не обратил внимания на Женьку. И теперь, разглядев его, с испугом спросил:

— Где это тебя так?

— В танке. Быстрее, дяденька… — нетерпеливо попросила Вера.

Они шли ходами сообщений. Неожиданно Вера столкнулась со старым знакомым, с тем самым усатым солдатом, который спас ее, когда она тонула в Волге.

— Дядя Захар! — крикнула Вера, бросилась к солдату.

— Живая? — удивленно спросил он.

— Помоги, дядя Захар. Это мой друг, Женька.

— Ах, ты! — обеспокоенно воскликнул дядя Захар и схватил Женьку за руку. — Скорей, скорей.

Медпункт находился около самой реки в глубокой нише, вырытой в отвесной круче. Санитары приняли Женьку. Дядю Захара и Веру не пустили. Уходя за санитарами, Женька полез за пазуху, достал сумку, которую нашел в танке, отдал Верке.

— Не затеряй, гляди, — предупредил он.

Они присели около грубо сколоченной двери на ящиках из-под боеприпасов. Вера раскрыла сумку. Дядя Захар придвинулся поближе, стали разглядывать фотографии. Глядели молча, долго, потом дядя Захар сложил их, подобно картам и, размышляя вслух, проговорил:

— Этим фотографиям цены нет. Отдай-ка мне их. А я передам в нашу дивизионную газету, — попросил он. — Пускай все бойцы посмотрят.

— Возьмите, — согласилась Вера. — Вот еще какой-то листок. Может быть важный, пригодится.

Дядя Захар аккуратно завернул в письмо фотографии и положил в карман гимнастерки. Внимательно поглядев на Верку, проговорил:

— А я думал, что тебя не увижу в живых. — И спросил: — Как это ты уцелела под бомбами?

— Я сама не знаю. Не помню.

— Чудно. Осколки сплошняком летели и ни один не задел. Счастливая.

Вера поскучнела, опустила голову. Дядя Захар понял, что не к месту сказал о ее счастье, поспешил поправиться, спросил участливо:

— Отец воюет?

— Извещение получили.

— Значит, никого.

— Никого.

— Да-а, — подумав немного, спросил. — С кем же будешь жить?

— У Женьки, — серьезно сказала Вера. — Мать у него в бомбежку погибла. Отец живой. Вернется и будем вместе.

— Вернется? — усомнился дядя Захар. — А тех ребят в лодке, помнишь?

— Одного, лейтенанта, помню.

— Нет их.

Он полез в карман, достал клочок бумаги и крошечный, едва умещающийся в его крупных пальцах карандашный огрызок, стал что-то писать. Вера увидела неподалеку Румбу. Собака смотрела на Веру и хотела подойти, но опасалась солдата. Вера, как человеку, махнув рукой, позвала собаку к себе. Румба поняла и подошла. Села рядом и, быстро повертев головой, принялась ласкаться. Дядя Захар, кончив писать, глянул на собаку, снова удивленно воскликнул:

— Рыжуля! Живая?

— Живая, — сказала Вера. — Ее Румбой зовут. Мы с ней вместе почти с первого дня. Умная собачка. Наверное, ранило ее. Видите — головой крутит и крутит.

Дядя Захар загреб широкой ладонью Румбу, подтащил к себе и, положив ее передние лапы на свои колени, заглянул сначала в одно ухо, потом в другое. В ушах виднелась кровь.

— Перепонки лопнули у нее, — определил он. — Глухая она теперь, — повертев в руках бумажку, свернул вчетверо, подал Вере. — Вот тут мои адреса: военный и домашний. Напиши обязательно. Может, помощь какая понадобится. Напишешь?

— Напишу, дядя Захар.