Мальчишки бывают разные и по-разному относятся к девчонкам. Иные считают, что девчонки — самые надежные товарищи. Им можно во всем довериться и они, будь покоен, не выдадут ни тебя, ни твою тайну. Другие считают: девчонки, они и есть девчонки, легкомысленные. Если узнает важное что-либо одна, то — узнают все. Такие мальчишки с девчонками не водятся. Женька об этом думал по-своему. Конечно, не все девчонки легкомысленные. Есть даже и понадежней мальчишек. Но водиться с ними считал делом не нужным. С мальчишками проще. Если что не так — можно и подзатыльника дать. Пообижается немного и перестанет. А с девчонкой попробуй так. Позору не оберешься: с девчонкой сладил. А уж если обидится она, то больше к ней не подходи.

Никогда Женька не думал, что придется ему столько времени пробыть вместе с девчонкой под одной крышей, спать под одним тулупом. Конечно, Верка из тех, кто надежнее мальчишки. И все-таки ему было трудно с ней. Какая-то непонятная она. То Верка вроде бы веселая, не совсем, конечно (какое там веселье на войне), разговаривает, бодрится, шутит, а та вдруг погрустнеет, а погрустнев, заплачет. Плачет как-то странно: молча, глаза открыты, а из них крупными градинами слезы скатываются по лицу. Значит, маму с бабушкой вспомнила. В такие минуты Женьке до того жалко ее, хоть сам плачь. Но он понимал — девчонке такая слабость позволительна. А мальчишке… Мальчишка не плакать, а утешать должен. Женька знает это. И злится на себя за то, что не может найти и сказать нужное слово. С языка легче сорвется грубое слово, нежели ласковое. Он пожалеет потом, что сгрубил. Но есть в Женьке такое, что не в каждом мальчишке найдешь. Сам он терпел голод долго. Но стоило Верке сказать, что она хочет есть, и он, рискуя, пошел доставать еду.

До чего же плохо человек устроен: то он есть хочет, а поев — пить ему дай. К вечеру Вера пожаловалась:

— Помираю — пить хочу.

И захочешь — какой день без воды. Но где воду взять? Где? И Женька уже размышляет о новых поисках.

— Потерпи до темноты, Вер, — говорит он. — В танке, что без гусеницы стоит, должна быть вода.

Вера тут же пожалела, что сказала насчет воды. Не хотелось ей отпускать Женьку. Боялась: убьют. Вечером, когда он собрался, она сказала:

— Я уже не хочу пить.

Женька догадался, что хитрит она.

— Я сам пить хочу.

Вера тоже смекнула, что идет он все-таки из-за нее, и решила проявить свой характер.

— Никуда ты не пойдешь.

— Вот тебе раз! Помирать, что ль теперь?

— Не помрешь. Надо терпеть.

— Не хочу терпеть.

— А я не пущу тебя.

Говорит Верка серьезно, вроде бы приказывает. Вот так, бывало, мама говорила бате, когда он просился на рыбалку:

— Никуда ты не пойдешь. На базаре лотки от рыбы ломятся. Возьми деньги и купи какую хочешь.

Ух как обижался батя!

— Сто лет снилась мне твоя базарная рыба! — кипятился он. — Я сам хочу поймать.

Женька тоже обиделся на Верку. Никто она ему, а туда же — «не пойдешь». И он, глядя в упор на Верку, грубо сказал:

— Сто лет мне снились такие командиры. Все равно пойду.

Верка вдруг ухватилась руками за Женькины плечи, ткнулась лбом ему в грудь и заплакала. Женька даже оглянулся: будто кто-то мог их увидеть.

— Ну чего ты, Верка? — осторожно попытался он снять ее руку, но она уцепилась еще крепче.

— Я боюсь — ты не вернешься, — рыдая сказала Верка.

— Ты что, ненормальная? — удивился Женька. — Как же я тебя оставлю одну?

— Тебя убить могут.

— Вот еще придумала.

Как тут не пожалеешь, что связался с девчонкой? От досады Женька лег на тулуп. На Веркины уговоры не обращал никакого внимания. Он думал: конечно, можно бы и не ходить, если она не хочет. А идти надо.

— Все равно идти придется, — сказал он из темноты. — Не сегодня, так завтра. А завтра, может быть, в сто раз опаснее будет.

Теперь Верка молчала. Ей-то какое дело. Ну и иди, если тебе так хочется. И вообще, она больше не будет с ним разговаривать. И опять прежние мысли одолевали мальчишку: «Отправить бы Верку за Волгу. Ноги у нее теперь не болят — ходить может. Опасно, правда, кругом мины. Вот влип так влип: сиди теперь с ней. Чего доброго, и повоевать с фашистами не придется, прогонят их наши». А Женьке страсть как хотелось воевать, за мамку отомстить. Верка не умолкает, уговаривает. Женька слушает и досадливо думает: «Тоже умница: «Не ходи, не ходи…» Конечно, можно бы и остаться. Но без воды долго им так и так не протянуть.

Женька взял флягу из-под шнапса, отвинтил крышку, выплеснул остатки. Кликнул Румбу. Без нее в танк лезть опасался. Залезет, а немцы тут как тут, накроют. Румба же обязательно залает, если кто будет подходить.

Румба как будто ждала, когда Женька ее позовет. Услышала свою кличку и с готовностью вскочила, нетерпеливо завертелась, приглашая Женьку к выходу.

Еще свежи в памяти страхи, которые он пережил, когда ходил домой за картошкой. Что ни говори, шел к фашистам почти в лапы. И вот он снова пробирается, ползет. Да еще как ползет — головы не поднимает, потому что на пустыре, при свете ракеты он весь на виду, а позади стоят пулеметы, а около них пулеметчики, которые стреляют будь здоров как метко. Подумают, что немец, чесанут и — поминай, как звали. Женька нагляделся на их работу. Сколько раз бросались фашисты в атаку. Да только ничего не выходило у них. Как заработают наши пулеметы, так фрицы к земле прижмутся и уползают, как раки. А те, которые не хотят прижиматься, снова поднимают своих в атаку, падают и уже не поднимаются никогда.

И чтобы не так было страшно, Женька решил, как тогда, петь. Песня от страха, как он понял, хорошо помогает. Но она не пелась, потому что в голову вдруг некстати засела мысль: «А что если какой-нибудь из пулеметчиков заметит все-таки меня?». Женька вообразил, как длинная очередь пройдет через него, и ему стало жарко. Руки и ноги не хотели дальше двигаться. Разглядев впереди себя какую-то железину, Женька все-таки заставил себя подтянуться к ней. Вытерев рукавом вспотевшее лицо, Женька подумал: «Неужели я трус?». Ему стало обидно за себя. Всегда считался храбрым. И, вроде бы, правильно считался. Волгу переплыть не каждый решится, а он переплывал. С парашютной вышки тоже…

Прыжок с вышки вспомнился в подробностях. Было это немногим больше года назад, за несколько дней перед началом войны. Собрались пацаны около парашютной вышки поглазеть на счастливых парней и девчат, прыгающих с парашютом. И вот там Женька сказал дружкам, что он тоже прыгнет. Ему не поверили. Не потому, что он может струсить, а просто эта было невозможно. На вышке работал дядька Степан по прозвищу Ходячая Инструкция, который ни за какие деньги не разрешал прыгать подросткам. Не положено. Правда, Женька имел маленькую надежду — этот дядька был хорошим приятелем бати, он часто бывал у них в гостях. Надеяться, конечно, можно было, но он слишком рисковал, когда говорил: «Вот увидите — я прыгну». Венька вполне резонно возразил:

— Он хоть и приятель ваш, а все равно Ходячая Инструкция. Не разрешит.

— Разрешит, — уверенно сказал Женька.

Дело дошло до опора. Женька не заметил, как в горячке наговорил столько, что теперь хоть умри, а прыгнуть должен. Но отступать было нельзя.

— Если что — отдашь мне Туза, — сказал Венька. Спорить так спорить, и Женька высказал тоже почти невозможное желание.

— А ты… переплывешь Волгу.

Венька не особенно сильный пловец: ему бы отказаться, но он настолько уверен в Ходячей Инструкции, что запросто согласился.

Два дня подряд ходил Женька за Ходячей Инструкцией. Два дня клянчил. Доклянчился до того, что тот пришел к Женькиному бате с жалобой.

— Уйми ты своего ветрогона, — взмолился он. — Замучил. Прыгнуть с вышки захотелось.

— Неужели?! — удивился отец, и, как показалось Женьке, даже обрадовался.

— Ну, что я врать буду, — подтвердил дядя Степан. — Проходу не дает.

— Неужели не побоишься, прыгнешь? — спросил Женьку батя.

— Думаешь нет? Еще как прыгну.

— Да ведь высота большая. Страшно поди.

— Все равно прыгну.

— Ну и прыгай… Только чтобы мать не знала. Беда нам с тобой будет.

Дядя Степан глаза вытаращил на Женькиного отца.

— Ты в своем уме?

— А что, пускай покажет, чего он стоит. Казак он или не казак?

— Не положено по инструкции, — категорически заявил дядя Степан. — А если разрыв сердца получится?

— Ничего не случится. У кого слабое сердце, тот побоится об этом подумать. А насчет того, что не положено, ты брось.

Слово за слово — уговорил. Согласился дядя Степан, но при одном условии: прыгать Женька будет без свидетелей. Кроме отца у вышки — чтоб никого! Женька не мог так. У него спор, ребята должны видеть. Венька нашел выход из положения.

— Мы в кустах посидим, прыгай.

И радостно Женьке и тревожно было, когда поднимался на площадку. Наполовину он уже выиграл спор, но теперь нужно прыгнуть. Хватит ли храбрости?

— Ты пока на землю не гляди, — подгоняя подвесные лямки, посоветовал дядя Степан. — На Волгу гляди, не так страшно.

Женька глядел на кусты. Там ребята. Ждут. И батя, задрав голову, ждет, когда сын покажет, чего он стоит. Туз вертится у ног бати, тоже глаза пялит наверх и лает, переживает за Женьку.

— Ну, иди.

Женька стал на край площадки и, увидев под собой землю, оторопел. Дух перехватило. Высоко.

— Пошел, — скомандовал дядя Степан.

— Прыгай, не трусь! — крикнул отец.

Пес залился лаем, будто понимал, что им придется расстаться, если струсит Женька. Женька закрыл глаза и шагнул в воздух. Как он летел — не помнил. Его сильно тряхнуло, и он открыл глаза. Земля ползла ему под ноги. Выдержало сердце! Не разорвалось. От радости Женька заорал дико, несуразно. Кусты зашевелились, засвистело в них. Это ребята освистывали проспорившего Веньку.

Батя (Вот человек! Лучшего бати ни у кого нет.) почти на лету поймал Женьку. И тискал его, гордый, счастливый, похвалил:

— Казак! Настоящий казак! Не подвел. Спасибо, сынок.

Пока дядя Степан спускался с вышки, Женька признался отцу:

— Наверное, я плохой казак. Знаешь, как боялся прыгать.

— Храбрость в том и заключается, что человек заставляет себя побороть страх. Ты поборол. А таких людей на свете нет, которые ничего не боятся.

Веньке не пришлось выполнять Женькино желание. Началась война, другая жизнь пошла и плыть через Волгу ради спора было просто глупо.

Всю жизнь потом считался Женька храбрым, а вот сейчас снова усомнился в себе. Как бы теперь батя о нем подумал? «Надо побороть страх. Обязательно надо!» — так сказал бы ему батя.

Женька еще раз вытер лицо и, налегая на локти, обогнул железину. Впереди, кажется, кто-то загомонил. Румба прянула ушами, насторожилась, зарычала.

— Громко нельзя, — предупредил собаку Женька.

Проползли еще немного. Вот уже вырисовывается в темноте черная глыба танка.

Женька привязал Румбу к зубчатому колесу, забрался на гусеницу и приложился к танковой броне ухом. Внутри танка тихо, спокойно. Переждал, когда погаснет пролетевшая стороной ракета, и полез в открытый люк.

Продвинувшись ощупью вперед, Женька понял, что пришел сюда напрасно. В танке, видимо, и днем не так уж светло, а ночью, тем более, ничего не увидишь. Разве с помощью кресала можно? Женька достал «катюшу» и стал кресалить.

Искры на долю секунды разгоняют темноту и очень ясно высвечивает все, что находится в танке. Но темнота мгновенно проглатывает искровый свет. Женька успевает увидеть мельком что-нибудь одно. Но чтобы разглядеть как следует — надо кресалить несколько раз. Вот он высветил приборы, вот сиденье водителя, вот… снаряды.

Темнота надолго проглотила свет. Видел он много разного, но не видел никакой посудины, в которой танкисты могли бы держать воду для питья.

«Ночью тут делать нечего, — решил Женька. — А вода все-таки должна быть. Не могут танкисты воевать в этой душной железине без воды».

Женька выбрался из танка, чтобы вернуться в него пораньше утром.