— Вера! Вставай! Ужинать будем! — крикнул в темноту Женька.

— Я замерзла, — сказала Вера.

Женька стащил с Румбы сумку.

— Не вижу куда идти.

— Я тут. Иди сюда.

Женька положил рядом с девчонкой ранец с харчами. Достал подарок дяди Миши — кресало.

— Сейчас разведем костер, — звеня кресалом, пообещал Женька, и весело добавил словами Нечаева: — Живы будем — не помрем!

Вот и пригодился солдатский подарок. А ведь хотел отказаться. Вроде бы зачем «катюша» некурящему человеку. Женька нащупал в уголке кармана уже забытый клочок ваты, придавил его большим пальцем левой руки к кремню и осторожно, чтобы не задеть палец, чиркнул стальной пластинкой по кремню. Веером взлетели искры, осветив на мгновение темный подвал, Верку, а рядом с ней изнемогающую в ожидании еды Румбу. Одна искринка запуталась в вате. Женька дунул на нее и погасил.

Сыпятся искры, стрянут в вате и гаснут. Но Женька уже наловчился и бьет, бьет. Наконец одна искринка запуталась надолго, Женька уловил горький запах дыма и снова принялся дуть. Затеплился огонек. Ожил. Женька дует на него, а он расползаясь, растет.

Женька оторвал от полы пиджака тряпицу, завернул в нее огонь и опустился на колени. Нашарил руками бумажки, щепки, положил поверх тряпицы и дул пока не вспыхнуло маленькое пламя.

Мусора в подвале было предостаточно. Дымно чадя, загорелся небольшой костер, Женька притащил недогоревшую после пожара оконную раму, поломал и положил в огонь. Дым заклубился под потолком и поплыл к выходу. Румба кашляла, встряхивала мордой, у Веры слезились глаза.

— Ничего. Сейчас разгорятся дрова, меньше будет дыму. Открывай сумку, поглядим, что немцы едят.

— Не дурно живут, — сказала Вера, вытащив хорошо завернутый в бумагу кусок сала.

— Наше, русское, — высказал догадку Женька. — Наверное, чей-то погреб очистил. Что там еще?

— Колбаса.

— Еще?

— Масло.

— А хлеб?

— Есть… Пошла, Румба! — Вера замахнулась на собаку, которая хотела стащить колбасу.

— Колбасу и хлеб давай сюда. Сало положи на место. Завтра поедим.

— А вот, наверное, вода, — поболтала Вера неполной флягой перед ухом.

Женька отвинтил крышку и поднес флягу к носу, понюхал и присвистнул.

— Не вода, а молоко из-под бешеной коровы.

— Разве бывают бешеные коровы? — не поняла Вера.

— Эх, ты, темнота. Шнапс это… — и пояснил. — А по-нашему — водка.

Женька разломил на три части колбасу, поделил хлеб. Предупредил Веру, чтоб она не жадничала, хорошо жевала, и, что вообще ей надо есть сейчас немного, иначе после большой голодовки будет плохо. А чтобы не было обиды, еду делил по всем правилам.

— Отвернись, — приказал он Вере.

Вера отвернулась. Женька накрыл ладонью одну из порций и спросил:

— Кому?

— Румбе, — сказала Вера.

— А это? — Женька накрыл ладонью вторую порцию.

— Тебе.

— Бери свою.

Румба быстро расправилась с колбасой и хлебом. Она ворочала головой, смотрела то на Веру, то на Женьку. В глазах — просьба.

— Что ела, что не ела, — высказал Женька то, что чувствовала собака и не могла сказать, — и пристыдил Румбу. — Это тебе не мирное время. Надо понимать.

Румба тявкнула, в голосе голодная тоска.

— Отломи ей еще немного, — попросила Вера.

— Перебьется, — сказал Женька. — Я справедливо, всем поровну поделил.

— Она же не понимает.

— Лучше не проси. Таких ранцев на нейтральной полосе валяется не густо. Дня два хотя бы протянуть с этими харчами. А ты — «отломи ей еще немного».

Румба воспользовалась моментом, потянулась вперед, выхватила из Женькиных рук колбасу и тут же проглотила.

— Ну! Я с тобой по-хорошему, а ты… Дуй отсюда.

Румба перешла на противоположную сторону костра. Из темноты виднелись только ее глаза, в которых мерцали блики угасающего пламени.

Женька отломил себе и Верке еще колбасы, а собаке пригрозил:

— На завтрак ты кроме хлеба ничего не получишь.

Глаза на мгновение исчезли и снова засветились. Румба не любила, когда ее в чем-либо упрекали. Отворачивалась, если чувствовала, что виновата.

Они и не заметили, как съели порции. Вера посмотрела на светящиеся глаза Румбы и обратилась к другу:

— Давай еще, вот постолечку, — отмерила она половину указательного пальца.

Женька стоял на своем:

— Перехватили немного и хватит. Не до жиру. Может нам тут до белых мух придется сидеть. Вон сколько дней уж прошло, а никто ни с места.

— Значит у немцев пороху не хватает? А то бы, думаешь, они не двинули нас? Еще как бы двинули…

— Хо! Америку открыла, — рассердился Женька.

Вроде бы и ничего такого нет в слове «двинули», но уж очень обидное, если его применить к нашей Красной Армии. — Подожди. Вот еще немного, соберутся наши и ка-а-ак двинут фрицев. Вот двинут, так двинут! — горячо и уверенно выкрикнул Женька.

— А может быть они уже собрались, а мы сидим в своем подвале и не знаем, что они уже собрались. Вдруг завтра двинут, — помечтала Вера и спросила: — Ты где будешь жить?

— После войны, что ль?

— Ну, да.

— Известно где. В Русской Деревне. Дома.

— Так дома-то нет.

— Я уже все обдумал, — сказал Женька. — У нас под домом небольшой подвал. Расчищу его. Стены поставлю, крышу сделаю и… Слушай, а давай мы будем с тобой вместе моего батю ждать? — сказал Женька.

У Женьки батя, да еще где-то тетка живет. А у Веры никого нет. Женькино предложение было ей очень кстати.

— Давай. Вдвоем и дом мастерить легче.

— Еще бы.

Все было здорово у них согласовано. Конечно, они дождутся Женькиного батю. И заживут втроем. Потом батя определит их в ФЗО. Сначала Женьку, он постарше, потом Веру. И будут они работать и вволю купаться в Волге. Насчет Волги Вера промолчала. Она к Волге, наверное, больше и не подойдет. Как же она будет купаться, когда там ее мама с бабушкой.

Костер угас. Женька положил под голову ранец с харчами, расстелил тулуп. Отличный тулуп: и постелили его, и накрылись им. Румба еще долго бродила по подвалу, вынюхивала что-то. Женька позвал ее и приказал лечь. Она улеглась у ребят в ногах и притихла.

Спать ей вовсе не хотелось. Ей не давал покоя ранец, в котором есть вкусная еда, которая по праву принадлежала ей. Она не имела обиды на Женьку за то, что он отнял у нее ранец, потому что понимала, то, что делают люди — так надо. Но ее не покидало чувство, которое она испытывала, коснувшись зубами своей находки. Утоление голода было очень близко и понятно, что, даже отдав ранец, она не теряла надежды поесть до отвала. Но Женька оказался расчетливым — не накормил досыта. И хотя это так было надо, Женькины расчеты не укладывались в ее собачьем понятии. Что думать ей о завтрашнем дне, если желудок пустой?

Согретые теплом костра, едой, ребята вскоре заснули. Румба встала, подошла к Женьке, и, словно извинившись за предстоящее варварство, лизнула его в нос. Женька даже не почуял прикосновения. Румба нащупала зубами ремень от ранца и, упершись в кирпич лапами, потянула. Ранец подался. Женькина голова запрокинулась. Румба застыла в ожидании: вот сейчас Женька проснется, отнимет ранец и будет бить. Она даже приготовилась удирать. Но Женька всего лишь повернулся на другой бок, улегся поудобнее и захрапел.