Так вот и сошлись на нейтральной полосе дороги Верки, Женьки и Румбы. Окончательно поверив в доброе к ней Женькино расположение собака охотно побрела за мальчишкой в подвал.

Верка лежала на цементном полу. Румба подошла к ней, обнюхала подстилку. Это был клочок овчины и от него пахло сыромятиной. От Верки тоже пахло сыромятиной. Девчонка услышала подошедших, пошевелилась.

— Ты, Жень?

— Я, Вера. Со мной собака. Румба. С нашей улицы. Ты ее не бойся.

Вера протянула ослабевшую руку, погладила собаку, сказала, усмехнувшись:

— Румба, Смешная кличка. Так называется танец.

Голос девчонки был знаком. Румба потянулась и, достав холодную руку девочки, полизала и тем самым как бы заверила ее в своем добром к ней расположении.

Женька подсел ближе к Верке, спросил:

— Ну что, болит голова?

— Лежу, вроде не болит, встану — кружится.

— Это ты с голоду. Ослабла.

— Замерзла я. Погрей меня. — Верка подвинулась на своей подстилке.

Женька подозвал Румбу, уложил под бок Верке, сам лег с другой стороны.

— Ты плотней, — попросила Верка.

— Есть хочешь?

— Нет. Вчера хотела. А нынче не хочу.

— А я хочу. Вот стемнеет — пойду домой.

— Там же немцы.

— Нет, там тоже нейтральная полоса, — сказал Женька. — Проберусь незаметно. В погребе картошка осталась.

— Не ходи, подстрелят, — попросила Верка.

— С голоду хуже…

— А я? Что я буду делать? Мне страшно одной.

— С Румбой не так уж страшно.

Отогрелась Верка, заснула. Женька полежал с полчаса. Лежал и думал, как он будет добираться. До погреба расстояние — сущий пустяк — метров двести. Придется идти пепелищами. Там все же при случае можно спрятаться, да и места знакомы.

Женька прикрыл нагретой подстилкой спину девчонки, пошел к выходу, Румба, сладко потягиваясь и громко с подвывом зевая, поплелась следом.

— Вернись, Румба, — приказал Женька.

Румба сделала вид, что не поняла, потерлась головой о Женькины ноги.

— Вернись, Румба, — строго сказал Женька и оттолкнул собаку от себя.

Румба не слушалась. Ей хотелось идти вместе с Женькой. А Женьке она ни к чему. Только мешать будет. Не человек же, не сообразит спрятаться, когда нужно.

— На место! — крикнул Женька и замахнулся рукой. Румба вернулась.

Устроившись в кустах посеченной осколками желтой акации, Женька осмотрелся. На той стороне тихо. Немцы будто специально для него подвешивали в небо ракеты, над нейтральной полосой. Впереди высвечивалась обшарпанная, полуразрушенная коробка трансформаторной будки. Это совсем рядом с домом. Надо бы добраться до нее, а там перебежать дорогу и… Женьке подумалось: стоит добраться до своего двора, и все страхи исчезнут.

Ракеты взлетали и падали в стороне. Слышалось шуршание ослепительно ярких рассыпающихся искрами огней. Женька старался не глядеть на них, потому что слеп и долго потом не мог двигаться.

Пока ракета светит, Женька, припав к земле, выбирает себе путь, по которому пробежит еще несколько метров. Выбирает так, чтобы ни со стороны наших, ни со стороны немцев его не было видно. Такое уж у него положение: наши могут за немца принять, и он запросто словит пулю. Метров пятьдесят прополз кустами акации. Еще столько — брошенными ходами сообщений. Трансформаторная будка стала ближе, но это значит и немцы ближе. Не трусливый вроде бы Женька, но оторопь берет. И он злится на себя, что не может справиться с собой. Дрожат колени. Он бодрит себя, песней старается избавиться от охватившего страха. Сидит в воронке, освещенной взлетевшей ракетой, дрожит и шепотом поет:

С этой песней вспомнился отец. Он донской казак, и это его любимая песня. Женька прислонился к валуну, вывороченному из земли бомбой. Отец всплыл в памяти зримо. Высокий, чисто выбритый, стоит на крыльце дома и дирижирует рукой. А у крыльца — народ, соседи с улицы, рабочие из цеха.

Отец протянул с какой-то серьезной веселостью и взмахнул рукой.

Стоявшие у крыльца дружно подхватили:

Отец любил Женьку и очень хотел, чтобы из него получился настоящий казак, чтобы он был смелый, и умел бы хорошо петь песни. За песню он беспокоился очень. «Пропадет песня казачья, — говорил он Женьке. — Вот повымирают старики и некому будет петь». Он просил Женьку петь вместе с ним, запоминать казачьи песни. Женьке не хотелось их запоминать: уж больно длинные и скучные они.

Вообще-то он любил песни. Но какие! Вот про Родину.

Это настоящая песня! Под нее даже маршировать можно. Он отказывался от казачьих песен и этим обижал отца.

В тот последний день, когда отец прощался, песня как-то сама запала в душу Женьке. Дня три после проводов отца плакала мать, а у Женьки не сходила с языка казачья песня. И он пел ее без конца. Не вслух пел, про себя, чтобы не слышала мать и не подумала, что ему весело.

Женька полез было из воронки, но вдруг услышал позади себя шорох. В воронку свалился ком земли. Сердце у Женьки так и подпрыгнуло. Он едва не крикнул с перепугу, но вовремя увидел Румбу. Румба сползла в воронку и, дурачась, бросилась на Женьку. Он схватил ее в охапку и, чуть не плача, проговорил:

— Дура ты, набитая! Я же тебе приказал лежать.

Румба поняла, за что бранит ее Женька, и виновато пригнула голову. Все равно теперь ничего не изменишь. А лежать она с Веркой не могла, потому что очень любила ходить за хозяевами. А Женька сейчас был для нее вместо хозяина. Разве она могла лежать без дела, когда он ушел?

Сняв брючный ремешок, Женька накинул петлю Румбе на шею.

— Влипнешь с тобой в историю. А там Верка одна со страху помрет. Эх ты, — пожурил он Румбу и потянул поводок. — Пошли.

Женькина настороженность передалась Румбе. Она шла, озираясь по сторонам, и чутко поводила ушами. Как только небо прочертила ракета, Женька, тихо выкрикнув «ложись!», упал на землю. Румба невольно подчинилась приказу, плотно прижалась к земле.

Трансформаторная будка была совсем близко. Нужно быстро пробежать каких-то двадцать-тридцать метров и они будут в надежном укрытии. Едва погасла ракета, они выскочили и вмиг оказались под стеной. Теперь надо немного перевести дух, собраться с силами, чтобы сделать еще один рывок ко двору. Женька набирал воздуху полную грудь и резко выдыхал — так быстрее придешь в себя.

— Ну, приготовиться, — шепнул он собаке и крепче взял ремешок. Румба уперлась и тихо зарычала. Женька затаил дыхание. В будке вроде бы никого. Но Румба снова зарычала. «А вдруг там немцы?» — промелькнула страшная мысль в голове Женьки. И он уже пожалел было, что пошел за картошкой. Но Румба решительно поднялась и потянула его к пролому в стене будки. Женька толком не понял собаку. Рычит, будто бы там кто-то есть. Но она никогда так решительно не пошла бы в будку, учуяв чужого человека. Эта мысль успокоила Женьку, и он потянулся вслед за Румбой.

Крыши у трансформаторной будки не было, и потому взлетевшая ракета ярко осветила все, что было внутри этого небольшого сооружения. То, что увидел Женька, напугало его еще больше, чем неожиданно появившаяся в воронке Румба. Прямо перед собой он увидел толстую подошву немецкого сапога. Какого деру задал бы сейчас Женька, не будь рядом с ним Румбы. В тот миг, когда Женька приподнялся, чтобы выскочить из будки, Румба тявкнула и посмотрела на Женьку. В свете ракеты Женька увидел глаза собаки и понял, что ничего страшного нет. Он заставил себя снова опуститься на кирпичи. Опустившись, стал быстро соображать: если бы немец просто так лежал, то непременно услышал бы его шаги, а если он спал, проснулся бы, когда залаяла Румба. Значит?..

Что-то долго не пускают ракету. Женька смотрит вверх. Небо черное-черное.

Румба потянула и почувствовала свободу. В раздумье Женька не заметил, как из ладони выскользнул ремешок. Румба скрылась в темноте.

Ракета вспыхнула где-то в стороне. В будке поплыли тени изуродованных трансформаторов, изоляторов, рваных проводов. Женька вгляделся в полумрак и увидел фашиста, лежащего из спине с раскинутыми руками. Казалось, он спит. Женька взглянул на пробоину в каске и понял: его снял наш снайпер. Вот точность — прямо в лоб. И еще успел заметить Женька лежащую рядом снайперскую винтовку. Значит немец тоже был снайпером.

Выглядывая из трансформаторной будки, Женька пытался понять опасность, какой подверг себя. Двор рядом. Осталось пробежать еще двадцать метров, и он дома. А вдруг и там немцы? Что тогда? Надо сначала убедиться, что там никого.

Затаившись, Женька ловит каждый момент вспыхнувших далеких и близких ракет, вглядывается в груду обугленных бревен и железа, но ничего не замечает. Рядом в темном углу под трансформатором возится Румба.

— Иди сюда, Румба, — позвал собаку Женька.

Румба затаилась на минуту и снова начала возню. «Кость нашла, наверное», — подумал Женька и решился бежать. В самом деле, если бы немцы были рядом, разве Румба вела себя так спокойно и уверенно? Она обязательно жалась бы к нему.

— За мной, Румба, — сильным шепотом окликнул собаку Женька и, выскочив из будки, в один мах перебежал дорогу.

Во дворе все мертво и пустынно. Женька, не дождавшись собаки, пошел в конец двора к погребу. Подойдя, едва не заплакал от досады и обиды. Столько рисковал, перенес столько страху и вернуться ни с чем! На месте, где был погреб, чернела огромная воронка. Как же он теперь придет к Верке? Что принесет ей? Что сам есть будет? При воспоминании о еде больно защемило в желудке. От боли Женька даже подтянул колени к груди.

Сколько сидел скорчившись, Женька и сам не знает. Наконец он решил возвращаться. Сидением делу не поможешь. Но прежде разыскал тайник, в котором мать спрятала домашние вещи. «Может, там что-нибудь найдется», — подумал он. Подобрав доску от забора, принялся ковырять еще не успевшую уплотниться землю. Вот и деревянный ящик. Женька нащупал край доски, потянул кверху. Доска, скрипнув небольшим гвоздем, легко оторвалась. Женька пошарил рукой в глубине ящика. Ничего съестного не обнаружил. Там лежало самое ценное, самое любимое материнское богатство — фарфоровая посуда. Женька вспомнил, как мать берегла ее, как гордилась ею. Выставляла ее только по большим праздникам или когда в доме появлялись дорогие гости.

Женька опустил на место доску, стал копать рядом с ящиком и обнаружил большой сверток. В клеенке со стола оказалась тоже дорогая вещь — отцовский тулуп. В нем батя ходил зимой на Волгу удить рыбу. Тулуп огромный, в нем такие как Женька двое уместятся.

Женька свернул потуже тулуп, скрутил попавшейся под руку проволокой. Им с Веркой в холодном подвале этот тулуп очень кстати. Засыпал яму, насобирал мусору, притрусил им свежую землю и пошел со двора.

В трансформаторной будке Румбы не оказалось. Женька обнаружил ее на половине обратного пути. Румба лежала на краю воронки и яростно что-то терзала. Женька склонился над собакой. Румба тихим, но сердитым рычанием предупредила его, чтобы он не прикасался к ее добыче. Но Женька бесстрашно положил руку на шею Румбы и потрепал холку.

— Жадина, — буркнул он, разглядывая в темноте собачью добычу. Это был походный ранец немецкого солдата. Женька открыл его, и по запаху понял, что в ранце есть то, ради чего он рисковал.

— Эх, Румба! — воскликнул Женька. — Ничего ты не понимаешь! Даже не знаешь, какая ты молодчина. Верка будет жить! Накормим и порядок! Запалим костер. Отогреемся!

Румба не разделила Женькиного восторга и, облизнувшись, нетерпеливо скульнула. Женька подвинулся к собаке, повесил ей на шею ранец.

— Неси, — приказал.

Румба стояла. А как только Женька потянул ремешок, она, не сделав ни шагу, легла и начала стаскивать с себя ношу.

— Нельзя, Румба! — тихо приказал Женька.

Позади на пепелищах послышались голоса. Женька прислушался, но ничего не разобрал. Даже не понял, наши или враги говорили. Скорее всего немцы. Шли к своему снайперу.

Женька поправил на собаке ношу и потянул собаку за ремешок.

— Жрать, наверное, не откажешься, а нести не хочешь! — высказал свое неудовольствие Женька. — Кому сказано — неси!

Взвилась ракета, и Женька, припав к земле, снова тихим шепотом запел отцовскую песню.

Пули пролетали изредка, чаще стороной. Они были посланы ни в кого, просто шальные пули, летевшие в темноту.