Красный глаз камеры мигнул, и студия KTLA наполнилась бодрым голосом Боба.

— Добрый вечер, Город Ангелов! С вами «Час Пик», и сегодня у нас в студии пахнет серой и скандалом, который уже завтра будет обсуждаться всем городом — от Пасадены до Санта-Моники.

Боб взял со стола экземпляр «Ловеласа». Он держал его бережно, но при этом его ладонь предусмотрительно закрывала «самые опасные» места на обложке. Он продемонстрировал номер камерам — сначала издалека, потом мельком раскрыл центральный разворот, тут же прикрыв наготу Мэрилин пальцами.

— Перед вами — «Ловелас». Журнал, который еще не успел поступить в широкую продажу, но уже вызвал ярость киностудий, протесты общин и арест целой партии в Итальянском квартале. У нас в гостях человек, который заварил всю эту кашу — владелец и главный редактор Кит Миллер. Поприветствуем его!

Мне вяло похлопали.

Боб представил моих оппонентов. Им аплодировали чуть дольше. Я чувствовал, как в студии сгущается электричество. Пенхаллоу сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели. Элеонора Стоун сверлила меня взглядом, в котором читалось желание выписать мне ордер на депортацию в преисподнюю прямо сейчас. Если они начнут дружно нападать — мало не покажется. Надо перехватывать повесточку…

— Кто хочет начать? — спросил Боб, оглядывая нас.

Я понял: сейчас или никогда. Если я дам им высказаться первыми, я погрязну в оправданиях. А оправдываться — значит проигрывать.

Я медленно поднял свою трость.

— Я хочу.

Пенхаллоу и Стоун переглянулись с явным недоумением. Боб на секунду замялся, явно не ожидавший такой прыти от «подсудимого».

— В суде сначала выступает обвинитель, — пробурчал Пенхаллоу, его голос дрожал от сдерживаемой желчи. — И только потом слово дают адвокату. Порядок должен соблюдаться, мистер Миллер.

Я хищно улыбнулся и подался вперед.

— Ах, вот оно что! Значит, мы здесь в суде? И в качестве кого же вы сюда позваны, Артур? Прокурора? А кто выбрал вас на эту должность? Общество? Избиратели Лос-Анджелеса? Нет! Вы сами назначили себя на эту роль. Кто доверил вам, — я обвел тростью его и Элеонору, — право блюсти американскую мораль? Бог? Вы получили мандат лично от Всевышнего сегодня за завтраком?

— Как вы смеете так разговаривать со мной в таком тоне⁈ — Пенхаллоу вскочил, его лицо приобрело оттенок переспелого томата. — Я представляю тысячи добропорядочных, христианских семей!

Боб замахал руками, пытаясь усадить его на место. Я же оставался абсолютно спокоен, намеренно понизив голос до доверительного тона, обращаясь прямо к объективу центральной камеры.

— Посмотрите на этого господина, — сказал я, опять указывая тростью на Артура. Похоже это его здорово бесило — Такие как он возглавляют комитеты по нравственности, которые сами же и создали. Они не отчитываются перед обществом. Их невозможно уволить, потому что они сами себе начальники. Но есть один нюанс, о котором они предпочитают молчать. Пожертвования, на которые живут их комитеты, да и они сами, растут в геометрической прогрессии каждый раз, когда они выходят на «тропу войны» с издателями, художниками или музыкантами. Разве это достойные мотивы для тех, кто называет себя нравственным человеком, христианином? Вам, Артур, должно быть стыдно перед людьми, у которых вы выманиваете деньги на свою бесконечную охоту на ведьм.

Этот удар был точно в глаз. Пенхаллоу весь покраснел и перешел на ультразвуковой визг. Следующие полчаса превратились в его персональный ад. Он пытался спорить, но каждый раз опускался до банальной ругани. И аудитории это крайне не нравилось. Я видел это по лицам женщин в первом рядом. Они были явно на моей стороне.

Я лишь печально качал головой, глядя на его вспышки гнева, как психиатр на пациента в период обострения.

— Всё это очень важно, Артур, — вставлял я в паузах его тирад, — но вы так и не ответили на мой вопрос о своих полномочиях. Как далеко они простираются? Вы можете сжигать еретиков на костре? А испанские сапоги? Они еще в ходу во время пыток? Может появились какие-то современные способы?

Или:

— Ну бросьте, Артур, мы же говорим о свободе слова, о первой поправке. Вы против Билля о правах? А как насчет американской Конституции? Выкинем ее на помойку? Вместе с Отцами основателями?

Добил же его темой Чарли Чаплина.

— А как насчет великого актера и режиссера, которого затравили за его взгляды такие вот поборники морали, как вы? О нем вы поговорить не хотите?

Артур хотел. И наговорил таких гадостей и ужасов про комика, что хоть просто вешайся. Поняв, что он попал впросак, Пенхаллоу чуть не начал драку.

Во время одной из рекламных пауз на сцене начался настоящий цирк. Бобу пришлось буквально висеть на Артуре — тот махал кулаками, брызгая слюной. Я же стоял рядом, лениво покручивая трость и продолжая раззадоривать тычками палки в его сторону и комментариями про то, что гнев — это один из семи смертных грехов, эротика есть в Библии — например, в книге Песнь Песней Соломона. Ведь там с большим вкусом обсуждаются женский бюст!

Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэрии, пыталась спасти положение. Она была умнее и опаснее Артура, но каждый раз, я моментально снижал градус, переходил на умиротворяющий тон:

— Послушайте, Элеонора, вам бы стоило поддержать меня, а не нападать. Ведь мы с вами, считай, коллеги.

Эта фраза поджаривала её, словно удар током на электрическом стуле. Она подпрыгивала на своем стуле, начинала спорить. И я тут же переводил разговор на язык цифр.

— Давайте поговорим о прозе жизни. Бюджет Лос-Анджелеса дефицитный, верно? Вам катастрофически не хватает денег на элементарные нужды горожан. Я недавно проезжал через район Уоттс — это же тихий ужас. Разбитые дороги, ветхие общественные здания, школы, требующие ремонта… Так вот, издательство «Ловелас» обещает — и я заявляю об этом публично, на всю страну! — заплатить в городскую казну в следующем году налогов на сумму не менее пятидесяти тысяч долларов. Неужели вы откажетесь от них?

В студии повисла тишина. Это были огромные деньги. Я видел, как вытянулось лицо Элеоноры. Аудитория в студии начала переглядываться, а потом кто-то один начал хлопать, и его подхватили остальные. Аплодисменты нарастали.

— Деньги пахнут типографской краской, Элеонора, — добавил я, — Также как и журнал Ловелас.

Эфир заканчивался под нестройный гул одобрения публики. Боб, чувствуя, что шоу удалось на славу, попросил наших «заек» — Сьюзен и Шерил — войти в кадр. Они выпорхнули в своих костюмах, сияя улыбками.

Студийный фотограф щелкал затвором, запечатлевая картину: я в центре, опираюсь на трость, по бокам — две ослепительные «подружки Ловеласа», а на заднем плане — багровый Пенхаллоу и растерянная Стоун, спешно покидающие студию.

Как только свет софитов погас, к подиуму хлынули зрители. Люди хотели сфотографироваться, пожать руку, просто посмотреть вблизи на человека, который так лихо «умыл» мэрию и фанатиков. Журналы со стола тут же расхватали, пустили по рукам. И похоже их сегодня зачитают до дыр.

Мы выбрались из студии только через час. Полли ждала меня у выхода, её лицо светилось редким для неё одобрением. Она подошла и звонко хлопнула несколько раз в ладоши, салютуя моему триумфу.

— Кит, это было виртуозно, — сказала она, когда мы сели в машину. — Ты не просто защитился, ты их размазал их же собственными методами. Слышал, как аплодировали в конце?

— Слышал, Полли. Но это только начало.

— Именно, — она кивнула, закуривая сигарету. — После такого эфира нас завалят звонками. Теперь тебя потянут на общенациональные каналы. CBS, NBC… Готовься. Ты стал самым известным грешником Америки за один вечер. А это продается лучше всего.

Я скомандовал зайкам залезать в Бьюик, нажал на газ, направляя «Роадмастер» обратно к офису. В зеркале заднего вида отражались огни ночного Голливуда. Пятьдесят тысяч долларов налогов… Что ж, придется их заработать. Слово есть слово.

* * *

Когда мой «Роадмастер» свернул на бульвар Уилшир, я понял, что у нас проблемы. Огни ночного города теперь освещали не просто улицу, а живой, колышущийся океан ненависти.

Перед зданием «Ловеласа» собралась внушительная толпа. Это не были те любопытные зеваки, что стояли здесь утром. Теперь здесь были люди с плакатами: «Защитим наших детей!», «Нет порнографии в Город Ангелов!», «Срам но Уилшире!». Мужчины и женщины в шляпках, с зонтиками-тростями потрясали кулаками в сторону наших окон.

— Похоже, твое выступление по ТВ добавило керосина в огонь, Кит, — Полли пригнулась на сиденье, когда мимо лобового стекла пролетел какой-то гнилой фрукт. — Нас сейчас линчуют.

Я вырулил к въезду. У входа стоял патруль полиции — двое офицеров в синих формах вяло сдерживали напор самых буйных. Увидев мою машину, толпа взревела с новой силой. «Грязный извращенец!», «Подонок!», «Вон из города!».

Из здания показался Гвидо. Его обычно непроницаемое лицо сейчас выражало крайнюю степень озабоченности. Он быстро снял тяжелую цепь с временного заграждения и махнул мне рукой. Я заметил, что за его спиной рабочие в быстром темпе монтируют полноценные раздвижные ворота — массивные, стальные. Наконец, дело сдвинулось с мертвой точки. Да, пока со временным разрешением, но

Я заехал во внутренний двор, Гвидо подошел к окну автомобиля, когда я заглушил мотор

— Босс, обстановка дрянь. Я вызвал всех ребят, даже тех, кто был не в смене. Поставил людей на крыше и у черного входа. Как бы эти святоши не взялись за камни или коктейли Молотова.

— Молодец, Гвидо. Держи периметр. Я сейчас позвоню шефу полиции Паркеру, — я вышел из машины, чувствуя, как адреналин колотит в висках.

В холле было душно, телефонные аппараты на её стойке Долли разрывались от звонков.

— Кит, это кошмар! — секретарша вскинула на меня усталые глаза. — Телефон не умолкает ни на секунду. Проклятия, угрозы взорвать здание, письма с угрозами… Вышли вечерние газеты. Тебе лучше на это не смотреть. Можешь инфаркт схватить.

Она кивнула на пачку газет на краю.

— У меня крепкое сердце

Я велел Долли собрать всех сотрудников в холле, взял верхнюю газету — «Лос-Анджелес Экзаминер». Заголовок на первой полосе кричал: «ПОРНОГРАФИЯ НА УИЛШИР: ВЫЗОВ МОРАЛИ И УНИЖЕНИЕ ПРАЗДНИКА». Издания Херста не стеснялись в выражениях. В статьях «Ловелас» называли гнойником на теле общества, а меня — «циничным дельцом, торгующим женским телом ради наживы». Они приплетали всё: от поругания образа Мэрилин Монро до «угрозы национальной безопасности через разложение устоев». Особенно мне перепало, что журнал вышел 7-го декабря — в день скорби по павшим во время нападения японцев на Перл-Харбор.

Дочитать передовицы я не успел — собрались сотрудники. В воздухе висела гнетущая тишина, прерываемая лишь гулом толпы за окнами. Все смотрели на меня — кто с надеждой, кто с плохо скрываемым страхом. Особенно «зайки».

Я поднялся на вторую ступеньку лестницы, чтобы меня было видно всем.

— Слушайте внимательно! — мой голос прозвучал жестко, разрезая гул. — Я знаю, что вам страшно. Я знаю, что газеты называют нас преступниками. Но посмотрите на это с другой стороны. Если бы мы сделали скучный, никому не нужный журнал, стали бы они так орать? Нет! Они кричат, потому что мы ударили в самое больное место — в их ханжество, в их лицемерие. Наше дело правое, потому что мы боремся за свободу. Победа будет за нами, потому что будущее принадлежит нам, а не этим крикунам с плакатами. Враг будет разбит его же собственной злобой!

Кто-то из парней-редакторов одобрительно свистнул, девчонки чуть выпрямились.

— Сейчас всем разойтись по рабочим местам. Ларри, Полли — проследите, чтобы никто не уходил через парадный вход. Пользуйтесь только черным ходом и по двое-трое. Гвидо обеспечит сопровождение до машин. Я иду звонить в полицию.

— Да им плевать на нас — мрачно произнес Синклер — Они еще и рады будут, если толпа пойдет на штурм.

— Давайте без пораженчества!

Я заперся в кабинете и набрал прямой номер Уильяма Паркера, шефа полиции Лос-Анджелеса. Мы были шапочно знакомы с ним, после встречи в «Маджестике». Увы, сейчас голос Паркера был холоднее льда.

— Мистер Миллер, — рявкнул он, не дожидаясь приветствия. — Вы хоть понимаете, какую кашу заварили? Полиция города не обязана защищать издательство, которое само, намеренно провоцирует народный гнев!

— Уильям, послушайте… — начал я.

— Нет, это вы послушайте! Я видел журнал. Он отвратительный! Это грязь, мистер Миллер. Как можно так относиться к женщинам? Голливуд — это то, что кормит и поит этот город, это наша гордость, а вы выставляете его главную звезду портовой шлюхой!

— Вам нужен второй Уоттс, шеф? — я перебил его, тоже повысив голос. — Если эта толпа, подогретая херстовскими газетами, разгромит мой офис, думаете, они на этом остановятся? Да там половина пьяные, накурившиеся травкой.

Тут я, конечно, сильно преувеличивал, но а как иначе?

— Толпа, почувствовавшая вкус крови и безнаказанности, пойдет дальше. Они пойдут крушить студии, магазины, дома тех, кто им не нравится. Вы хотите войти в историю как шеф полиции, который допустил погромы в городе второй раз за год?

На том конце провода повисла тяжелая тишина. Я почти слышал, как скрипят шестеренки в голове Паркера, взвешивая политические риски и личную неприязнь.

— Хорошо, — наконец буркнул он, и я услышал звук брошенной на стол папки. — Я пошлю еще пару патрулей. Они будут следить за порядком.

Трубка взорвалась короткими гудками. Я медленно положил её на рычаг и подошел к окну. Внизу бушевало море людской ненависти, но я знал: сегодня мы устоим. А завтра… завтра каждый экземпляр «Ловеласа» будут продавать за три цены.