Мы с Мэрилин буквально вывалились с паркета — оба запыхавшиеся, мокрые, у меня смокинг приклеился к спине, у неё по вискам тек пот. Дошли до бара, перевели дух. Седой бармен, увидев нас, без вопросов уже наливал — Мэрилин шампанское, мне — минералку с долькой лимона.

Я посмотрел на запотевший бокал в его руке. На ледяные капли, стекающие по тонкому хрусталю. На золотистые пузырьки, поднимающиеся со дна.

И сломался.

— Слушай, — сказал я. — А налейте ка мне вот того же. Холодного. Один бокал.

Бармен и бровью не повёл — поменял минералку на шампанское, придвинул мне. Я отхлебнул, и по горлу пошёл тот самый ледяной пузырчатый огонь, от которого плечи сразу опустились на положенное место. Можно. Один бокал — можно. После четырёх рок-н-роллов подряд — точно можно.

Мэрилин рядом уже допивала свой бокал — не первый и не второй за этот вечер, по моим прикидкам, — и тут же махнула бармену: ещё. Тот налил без слов. Видимо, на лице у Монро было написано всё, что нужно, печатными буквами.

— Кит! — Она повернулась ко мне, опираясь локтем о стойку, и от этого движения корсаж розового платья пришёл в такое состояние, что я был вынужден сосредоточенно изучать пузырьки в своём бокале. — Это лучшая вечеринка за год. Слышишь? А я была у-у-у на каких приёмах… У Селзника была. У Уорнеров танцевала. Но все такое скучное!

— Бывает, — согласился я.

— Кит, я этот танец, я его… — она помахала пальцем у меня перед носом, — я его буду везде рекламировать. Везде! Я Билли скажу — вот, Билли, дорогой, надо в сценарий вставить, чтобы я танцевала. Я Джо… то есть… ну, Джозефу Манкевичу скажу. И Дарилу Зануку тоже. Я всем скажу!

— Мэрилин, — я мягко улыбнулся, — давай не всем сразу.

— Знаешь, сколько мне сейчас сценариев присылают? — она мечтательно закатила глаза. — На прошлой неделе — три. И сегодня — два. Один — комедия, я не помню как называется, какая-то чушь, но Хоуард Хоукс хочет меня в главной роли. Хоукс! А ещё один — драма, очень серьёзная, там мне нужно играть жену писателя. Ну, я на него не хочу, потому что там надо много плакать, а плохо такие сцены играю.

Она тараторила, перечисляла, путалась в режиссёрах, переврала фамилию Манкевича в третий раз, и было в этом сто процентов вот этой её детской хвастливости — той самой, за которую её одни обожали, а другие тихо ненавидели. Знаменитая на весь мир Мэрилин Монро в этот момент была восемнадцатилетней девочкой из приюта, которой впервые в жизни купили платье с оборками и она его теперь демонстрирует всем подряд.

Боже, какая же она живая, искренняя. И как с ней, наверное, тяжело дома.

Краем глаза я поймал движение с другого конца барной стойки. Ван Дорен. Она стояла там — одна, со своим бокалом, в красивом серебристом платье, и смотрела в нашу сторону.

Не просто смотрела.

Скандинавский лёд снова замёрз — не до конца, но снова. Бровь приподнята, губы сжаты в ровную линию, костяшки пальцев на ножке бокала чуть побелели. Очень характерный, очень женский, очень знакомый мне взгляд: «А почему она там, а я тут?».

Я сделал вид, что не заметил, и снова повернулся к Мэрилин.

— Слушай, — сказал я как бы между прочим. — А твой жених не будет против всего этого? Ну, рок-н-ролла, твоего визита на мою вечеринку? У него ведь нрав крутой.

Мэрилин махнула рукой так, что чуть не расплескала шампанское.

— А мы расстались!

Я едва не подавился.

— Что-что?

— Расстались, Кит. Окончательно. — Она серьёзно покивала головой. — Он полный придурок. Полный! Он же мою карьеру… он же мою карьеру на кон поставил с этим нападением своим идиотским. Я могла потерять контракт с «Фокс», ты понимаешь?

Ничего себе… Это же получается, что история пошла совсем другим путем теперь. То ли я ее улучшил, то ли наоборот… Поди теперь разберись!

Актриса допила шампанское залпом, показала бармену, что ей нужен новый бокал. Может хватит? Я в сомнении посмотрел на блондинку.

— Думаю, уже достаточно — осторожно произнес я, делая знак бармену

— Кит, не будь букой! Последний!

Мэрилин уже совершенно по-кошачьи закинула руку мне за шею и я почувствовал тонкий парфюм — что-то с цветочной ноткой. Хорошо хоть, фотографы в этот момент куда-то запропали, а то компромат был бы просто зашибись.

— Кит, — шептала блондинка мне на ухо. — Ты классный. Ты крутой. Ты… как это? У джазменов есть слово…

— Cool?

— Кул! — Она расхохоталась. — Точно! Кул-кит-кул! Слова для рок-н-ролльной песни!

Ага, прямо «Go, Johnny, go!».

И тут наш интимный разговор прервал кайфолом Блаустин. Он подошел к нам, снял руку актрисы с моего плеча, произнес:

— Мэрилин. Мы уезжаем.

Монро сразу попыталась сделать вид, что меньше пьяна, чем была. Села ровнее, поправила прическо. Голос у неё стал чуть тоньше.

— Джулиан, дорогой, ну ещё чу-уть-чуть!

— Мы уезжаем, — повторил Блаустин ровно. — Сейчас.

— Но я ещё не!.. Я только!.. Кит, скажи ему!..

Я благоразумно промолчал. Мне в эту разборку лезть было совершенно нечего. У Блаустин за спиной — Дарил Занук. А у Дарила Занука — половина Голливуда и весь «Фокс».

— Мэрилин, — Блаустин чуть наклонился, и голос у него стал ещё тише и строже. — Скандалов с фотографиями, с мистером Ди Маджо и так уже было достаточно. Студия спустили все на тормозах. Из уважения к вам и потому что Дарил вас боготворит. Но тормоза, Мэрилин, не вечные. Они стираются. Идёмте.

Монро надула губки. Точь-в-точь как пятилетняя девочка, у которой отнимают мороженое. Тяжело вздохнула. Посмотрела на меня — долго, грустно, сожалеюще, — и вдруг подняла руку и мягко погладила меня по щеке.

Прямо при продюсере.

— Кит. Ты классный. И крутой. Кул.

— Спасибо, Мэрилин, — серьёзно сказал я.

Она встала со стула — пошатываясь, но изящно, потому что пошатываться изящно — это её профессиональное умение. Поправила платье. Наклонилась ко мне совсем близко, так, что её алые губы оказались в дюйме от моего уха.

— А я тебе ещё позвоню, — шепнула она.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к лестнице.

Блаустин, прежде чем уйти, повернулся к другому концу стойки.

— Мэйми. Мы уезжаем.

Ван Дорен не сдвинулась с места. Только подняла бровь — на этот раз не на меня, а на него.

— Я ещё не натанцевалась, Джулиан. Я останусь.

— Мэйми. Машина внизу.

— Я возьму такси, дорогой.

Блаустин помолчал. Потом — едва заметно, на полмиллиметра — покачал головой. Неодобрительно. Но не запрещающе. Так, как качают головой, когда видят, что кто-то допускает ошибку, но это уже не твоя зона ответственности.

— Ну смотри, — сказал он. — Утром съемки.

— Я помню.

Он коротко кивнул мне — даже не кивнул, обозначил голову, как делают, когда здороваются с человеком, чьё значение в этом мире не сильно велики, ушел вслед за Мэрилин вниз.

Я выдохнул.

Я выпил полстакана воды залпом и посмотрел вокруг.

Угар.

Настоящий угар. Шампанское и виски лились водопадом. Мужчины ослабили или вовсе разязали бабочки, у дам после танцев выбивались пряди из укладок. Пиджаки полетели на спинки стульев. Кто-то хохотал, кто-то целовался в углу за треногой пиротехников, кто-то шёл к бару нетвёрдой походкой. Эстер была на паркете — она оторвалась от Лазаря и теперь танцевала рядом с одной из «заек», смеясь. Рядом крутила бедрами Рейчел. Как бы мне ее заполучить в зайки?

Бармен молча долил мне шампанского.

Это уже был второй бокал. Ну да чёрт с ним. После обнимашек с Монро — можно.

Ван Дорен, не торопясь, спустилась со своего конца стойки. Прошла те шесть или семь шагов, которые отделяли её от меня, медленно — не как пьяная, а как женщина, которая знает, что на неё сейчас смотрят со всех сторон. Села на стул, который только что освободила Мэрилин.

— Не против? — поинтересовалась она

Я помотал головой.

Она улыбнулась — той улыбкой, в которой северного льда уже было заметно меньше, чем в начале вечера. Сегодняшний рок-н-ролл ей, видимо, серьёзно подплавил всю скандинавскую систему охлаждения. Да и алкоголь повлиял.

И тут она сделала ровно то же, что десять минут назад делала Монро. Положила руку мне на плечо. Не игриво, не пьяно — а спокойно, уверенно, по-хозяйски. Так, как кладут руку на капот собственного автомобиля.

Мэрилин ушла, и Ван Дорен буквально поставила свой флаг на освободившейся территории. Видимо, она поняла, что Кит Миллер — это, оказывается, парень, из-за которого Монро готова надувать губки на самого Джулиана. А раз так — значит, и ей, Мэйми Ван Дорен, тоже надо. Просто чтобы доказать. Похоже, у них с Мэрилин прямо соревнование какое-то.

— Я бы потанцевала ещё, — сказала она.

— Давай

Тут Брукс, словно почувствовав, поставил какое-то тягучий медляк, что-то блюзовое. Мы вышли на паркет, я прижал к себе Ван Дорен чуть больше, чем позволяют правила приличия. И мы закружились в танце.

* * *

Прижимая Мэй, я чувствовал, как плавится последний скандинавский лёд в ее крови. Она смотрела на меня. Не так, как Мэрилин — с детским восторгом и требованием внимания. Иначе. Медленно, сквозь полуопущенные ресницы. Потом Ван Дорен раз лизнула свои пухлые губы. Кончиком языка. Медленно. Потом второй раз.

Рука на моём плече чуть сжалась. Стрельнула глазками — коротко, отрывисто и сразу — в сторону, на завешенную гирляндами дверь, ведущую внутрь здания.

Я принял решение без раздумий.

Наклонившись к самому её уху, я почувствовал запах духов, не таких, как у Монро — холодных, горьковатых, с нотой сухого дягиля, явно очень дорогих.

— У меня внизу, — тихо сказал я. — На втором этаже, в фотостудии «Ловеласа», есть одно портфолио. Особенное.

Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть мне в лицо. Ровно настолько, чтобы между нашими губами осталось место для дыхания.

— Что там? — спросила она низко, с тем акцентом, который не могла скрыть даже в шепоте.

Я улыбнулся уголком рта.

— Скажем так… наши будущие модели номеров. Начиная с следующего месяца.

— Обнажённые? — Мэй даже не отвела взгляд.

— Полностью!

Пауза затянулась ровно на три удара моего сердца.

— Я хочу взглянуть, — сказала Мэй ровно, без кокетства, как говорят о чём-то решённом и не подлежащем обсуждению.

— Тогда сделаем так. — Я отпустил её руку, делая шаг назад и незаметно поправляя сползшую бабочку. — Я уйду первым. Ты подожди ровно пять минут и незаметно спускайся на второй этаж.

Мэй коротко кивнула, уже глядя мимо меня — оценивая расстояние до выхода.

Я развернулся и пошёл через крышу, лавируя между гостями. У лестницы столкнулся с Адлер.

Она стояла у двери, скрестив руки на груди, внимательно разглядывая гостей. Сегодня она не пила и бдила. Бывшая мадам борделей — стала одной из лучших моих администраторов..

Я подошёл.

— Что такая мрачная?

Полли коротко вздохнула.

— Кристи.

— Что Кристи?

— Поймала её десять минут назад. Она вешалась на Брандо. Натурально. Обняла его сзади за шею, нашёптывала ему на ухо что-то, потом стала тащить за руку к лифту. Я её перехватила.

— Где она сейчас?

— Сидит в гримёрке. Я её там заперла.

Ничего себе…

— Молодец.

— Кит, я её завтра оштрафую.

— Правильно. На сколько?

— Пятьдесят.

— Сделай сто. Чтобы помнила. И чтобы остальные «зайки» помнили, что нельзя при Брандо или любом другом смазливом актере забывать, что ты работаешь.

— Согласна.

— И, Полли. Если ещё что-то — вызывай Гвидо. Сразу. Не разговаривай, не уговаривай. Пусть он разбирается.

Спускаясь по лестнице, я на ходу расстегнул верхние пуговицы смокинга, снял бабочку. Прошёл по коридору, мимо кабинета Берни, мимо комнаты проявки, и толкнул дверь в главную фотостудию. Щёлкнул выключателем. Вспыхнули длинные лампы дневного света под потолком. Я подошёл к массивному металлическому шкафу — сейфу Берни, куда он прятал самые ценные негативы и отпечатки. Копия ключа у меня была.

Замок щёлкнул, дверца открылась. Я выдвинул нижнюю полку, где в тяжёлой красной папке лежало то самое «портфолио будущих моделей». Берни называл эту папку «Райским садом» и поставил на неё гриф «Совершенно секретно и аморально». Не дай бог она с этим названием попадает в суд, как вещдок…

Я открыл папку на первом развороте.

Камилла. Смуглая, гладкая, лежащая на боку на белом бархате, чуть прикрытая складкой ткани. Глаза полузакрыты. Грудь приподнята, соски торчат.

Перевернул.

Наша неуступчивая негритяночка. Голая, но в длинных белых перчатках до локтя и в нитке жемчуга — в этой детали было что-то до неприличия сексуальное. Она стояла вполоборота, обхватив себя руками, и смотрела в камеру с вызовом.

Следующий снимок заставил меня замереть на секунду.

Кристи. Голая. Сидит на корточках на белой медвежьей шкуре, широко раздвинув бёдра. В руках у неё — большое румяное яблоко, которое она протягивает читателям. Её губы блестят. Промежность — ровно в центре кадра, прикрытая только тенью и изгибом бедра. Ева. Искусительница. Только змеи не хватает.

Берни был гением. В этих и последюущих кадрах не было пошлости — в нём было то самое, первобытное, библейское. Женщина, которая предлагает тебе запретный плод. А ты такой Адам…

Я услышал стук каблучков в коридоре.

Дверь приоткрылась, и в студии появилась Мэй. Ее серебристое платье, в свете студийных ламп мерцала как рыбья чешуя. Щёки разрумянились, зрачки расширены, походка — та самая «чуть пьяная грация», которую не снимешь и за миллион. Мэй плотно закрыла дверь, спросила:

— Никого нет?

— Кроме нас, — ответил я, укладывая папку на стол, раскрывая на первом файле. — Иди сюда.

Она прошла через комнату — плавно, как по воде. Подол платья шуршал по линолеуму. Подошла к столу, за которым я стоял, и оперлась на него ладонями. Спиной ко мне.

— Я вся взмокла, — сказала она, чуть откинув голову назад, и я увидел линию её шеи, уходящую в вырез платья. С капельками пота. Но в ее фразе явно был другой подтекст. Взмокла она не только от пота. Тут я окончательно понял. Даст.