Пока Мэй приоткрыв рот, разглядывала Камиллу, я отошёл на шаг, расстегнул смокинг, снял его, повесил на спинку стула. Ослабил ремень.

Ладони горели. Я молчал, глядя на её спину, на то, как при каждом движении под серебристым атласом перекатываются лопатки, как два полушария попки живут своей жизнью под платьем. Мэй, не оборачиваясь, протянула руку назад и провела ноготком по моему голому прессу. Сверху вниз. Медленно.

Меня снова бросило в жар.

Она перевернула страницу. Негритянка, Кристи с яблоком. Потом дошла до Рейчел на пляже. Да, те самые развратные фотки на песке, снятые тайком.

— О, — выдохнула Мэй. — Это… это очень смело.

Она чуть вильнула попой. Крутанула бёдрами — прямо какую-то восьмерку выдала.

Я сделал шаг вперёд. Встал вплотную за её спиной. Положил руки на её талию — узкую, обтянутую дорогим атласом. Наклонился и поцеловал её в шею — туда, где пульсировала жилка под самой челюстью.

Мэй вздрогнула. Но не отстранилась. Она продолжала листать папку, делая вид, что ничего не происходит.

Я поцеловал снова — в то же место, но дольше, с языком, с лёгким укусом. Потом перешёл на мочку уха — взял её губами, вместе с бриллиантовой сережкой, потянул. Мэй чуть выгнулась.

Её бюст ходил ходуном.

Я осмелел.

Моя правая рука скользнула вверх по её животу, нащупала вырез платья — глубокий, почти до солнечного сплетения. Пальцы нырнули под ткань. Нашли сосок. Левый. Твёрдый, как маленькая горошина. Я начал его ласкать — медленно, круговыми движениями.

Мэй продолжала перелистывать страницы — уже механически, не глядя на снимки.

Я прижался к её спине всем телом. В паху уже всё стояло, упираясь в её упругую попку. Мэй это почувствовала — и… не отодвинулась. Наоборот, чуть оттопырила зад, принимая меня плотнее.

Её левая рука продолжала листать портфолио. Правая — медленно, как во сне — скользнула вниз, нащупала край подола, подцепила его и потянула вверх.

Серебристый атлас поднялся, обнажая сначала лодыжки, потом бедра, потом — чёрные кружевные подвязки, темные чулки со швом и маленькие, почти невидимые в полумраке, чёрные трусики.

Очень маленькие. И очень кружевные.

Я не стал ждать.

Моя рука, нырнула под край трусиков и…

Ого.

Ого, да тут всё небрито. Целый куст.

Густая растительность — мягкая, влажная, пьяняще пахнущая. Я не ожидал, но меня это почему-то завело ещё сильнее. Найти нужную точку не составило труда — через секунду Мэй тяжело выдохнула, а её пальцы вцепились в край стола.

Я начал ласкать её. Медленно, ритмично, чувствуя, как она еще сильнее мокнет прямо в моей руке.

И всё это время она продолжала листать папку. Листать. Голые девушки сменяли друг друга — Шерил с сестрой, тройные, двойные кадры.

Мэй постанывала. Тихо, сквозь зубы. И листала. Листала.

Я не выдержал.

Рывком спустил её трусики до колен. Одновременно расстегнул ширинку, освобождая член. Пошарил в кармане брюк — презерватив лежал там с вечера, «на всякий случай».

Надел резинку на лету.

— Надеюсь, у тебя есть презерватив… — выдохнула Мэй, но было уже поздно. Он уже был на мне. Я вошёл в неё резко, до упора, с той же силой, с какой трахал Долли в кабинете пару часов назад. Почти в той же самой позе.

Только эта, я сразу понял, в рот не возьмёт никогда. Слишком ровная спина. Слишком идеальная укладка. Слишком правильная. Словно не трахаю ее на столе в фотостудии, а сидим мы на деловой встрече, обсуждаем условия контракта. Торгуемся. Как-будто мой член не пульсирует в ней в такт её же собственному, прерывистому дыханию.

Меня это бесило. И почему-то невероятно заводило.

Я вцепился пальцами в её бёдра — туда, где начинались чулки, там, кожа была мягкой и горячей. Ускорился. Жёстко, почти грубо, без той лживой нежности, которой ублажают любимых женщин. Мэй не возражала. Она лишь сильнее прогнулась в пояснице, оттопыриваясь мне навстречу, и её рука, листающая папку, вдруг замерла на очередном снимке.

Я бросил взгляд поверх её плеча. Шерил и Сью. Вдвоём. Стоят обнявшись, спина к спине, волосы рыжим пламенем, а их промежности — неприкрытые, гладкие, вызывающе близко к объективу. Рядом с чёрно-белой строгостью других снимков этот выглядел как пощёчина пуританской Америке. И Мэй на него уставилась. Впилась глазами.

— Ты… — выдохнула она, — ты правда это напечатаешь?

— Во втором номере, — прорычал я ей в затылок, — разворот. Они там вдвоём. Вся страна увидит, как они текут друг на друга.

Мэй издала звук — не то стон, не то смешок. Её тело сжалось вокруг меня на секунду, а потом расслабилось с какой-то странной, почти механической покорностью. Она больше не листала. Просто стояла, опершись на стол, и принимала меня. Как принимают данность.

Кончил я быстро. Слишком быстро для мужчины, который хотел показать этой ледяной скандинавской богине, кто здесь главный. Но напряжение этого вечера — Мэрилин на моём плече, танец, вспышки камер, адреналин — всё выплеснулось одним мощным, судорожным толчком.

Я замер, прижимаясь лбом к её затылку, чувствуя, как пульсирует внутри неё сквозь тонкую резину. Мэй не шелохнулась. Даже не вздохнула. Просто стояла, опершись на стол, и ждала, когда я закончу.

Это добило меня сильнее, чем любая женщина за последние три месяца.

Я аккуратно вышел, отвернулся, стянул презерватив. Завязал узлом, бросил в мусорную корзину под столом — туда, где валялись скомканные бумажные полотенца и пустые расходники от проявителя. Руки слегка дрожали.

Мэй выпрямилась. Поправила трусики — одним плавным, отточенным движением, даже не наклоняясь. Опустила подол серебристого платья. Поправила волосы — тронула затылок, лоб, вернула на место выбившуюся прядь.

Я стоял и смотрел на неё, приходя в себя.

Так и не понял — кончила она или нет. С ней это было невозможно угадать. Ни стона, ни дрожи, ни судорожного сжатия мышц.

А потом понял одно. Мы с ней трахались, даже ни разу не поцеловавшись!

* * *

Утро после вечеринки началось с того, что Долли вывалила мне, похмельному, с красными глазами на стол стопку свежих газет, и хватило одного взгляда на жирные шапки, чтобы понять — империя Херста вступила в новый этап своего крестового похода против Ловеласа и меня лично. На сей раз порнограф из Лос-Анджелеса испоганил не только День благодарения, но и приближающееся Рождество — праздник, который, по убеждению редакторов Сан-Симеона, всякий приличный христианин Америки обязан встречать в молитве и посте, а не глазея на полуголых девиц в кроличьих ушках. Колонки разворачивались по знакомому шаблону: журнал — рассадник греха, зайки — символ морального разложения, а главный удар на сей раз пришёлся по твисту, в котором журналисты разглядели прямую угрозу нравственности американской молодёжи, чуть ли не сатанинский ритуал, маскирующийся под танец.

В очередной раз медиаимперия Херста продемонстрировала, что про разницу между пиаром и некрологом там никто не слышал: разгромная серия публикаций обернулась для нас бесплатной рекламой такого масштаба, какой я не купил бы и за все деньги от первого номера вместе взятые. У редакции снова собрались митингующие со своими картонками, телефоны разрывались, секретариат еле успевал сортировать мешки писем и пачки телеграмм — половина проклятий, половина заявок на подписку. Молодежь требовала танца, и мы по телефонам обещали выдать его во втором номере с подробным разбором всех па.

Сначала я грешил на Эстер — больно уж удобно совпало, журналистка присутствовала на вечеринке, видела всё своими глазами, могла слить материал. Но девушку срубило на вечеринке часам к двум ночи, зайки увели её в свободную спальню, и до самого утра она спала в нашем здании, откуда выехала, помятая и заспанная, около десяти, пообещав прислать черновик статьи на согласование уже после Рождества. Просто физически она не успела бы в утренние газеты, даже если редакция ради меня, антихриста, работала ночью.

Стало быть, утечка шла не от неё, а от кого-то другого, и этого «кого-то» предстояло вычислить позже — пока было не до того. С телевидения позвонили в тот же день, я снова приехал в студии CBC и NBC с зайками, оплясали твист в прямом эфире на радость аудитории и к ужасу телевизионных цензоров. Продажи прыгнули вверх ещё на ступень, типография не справлялась, пришлось пустить очередную допечатку уже в запасной. Второй номер ушёл в работу — макет Синклер довёл до ума, внесли финальные правки.

Гвидо уехал в Лас-Вегас договариваться о продаже драгоценностей, Аарона же я загрузил выкупом прав на песни. Брукс посоветовал начать с негритянского музыканта Фэтс Домино — его песня «Толстяк» тоже попадала под стандарты рок-н-ролла. Если ее ускорить и сократить проигрыш, можно было вполне пустить в репертуар новой группы. Сейчас рынок ещё спал, рок-н-ролла в его классическом виде не существовало, быстрый ритм-энд-блюз крутили только на чёрных радиостанциях Мемфиса и Чикаго, и весь этот пласт музыки — Литл Ричард, Чак Берри, Биг Мама Торнтон, Айк Тёрнер — лежал под ногами почти даром. Через два-три года эти песни, пройдя через белых исполнителей, будут стоить миллионы, а пока пара тысяч долларов за каталог никому не известного лейбла казалась уверенной инвестицией. Аарон, со свойственной ему крючкотворной дотошностью, будет оформлять бессрочные договоры так, чтобы потом ни в одном суде нельзя было все это опротестовать.

Последняя неделя перед Рождеством превратилась в настоящий чёс по особнякам голливудских магнатов. Зайки в униформе, я в смокинге — мы переезжали с одной вечеринки на другую, и каждый вечер заканчивался очередным влиятельным рукопожатием. На приёме у Спироса Скураса, грека-эмигранта, превратившего сеть кинотеатров в президентское кресло 20th Century Fox, я выслушал получасовую лекцию о CinemaScope и о том, как широкий формат спасёт киноиндустрию от телевидения; в ответ намекнул, что моя редакция готова в первом же обзоре поддержать новый стандарт восторженной статьёй, и расстались мы с теплотой будущих партнёров. У братьев Уорнер — Гарри, Альберта и Джека — атмосфера была семейной до приторности и в то же время холодной, как нью-йоркский декабрь: старшие смотрели на меня с подозрением, младший Джек, наоборот, явно прикидывал, как меня можно использовать и с восторгом по десятому разу перелистывал первый номер.

С Диснеем разговор пошёл совсем не о мультфильмах. Уолт, человек удивительно скромный для своего масштаба, в очках и с аккуратными усиками, оказался ярым, фанатичным антикоммунистом — он на полном серьёзе считал профсоюзных активистов агентами Москвы и с гордостью рассказывал, как в сорок седьмом году давал показания Комиссии по антиамериканской деятельности, перечисляя по фамилиям подозрительных аниматоров своей же студии. Которые, кстати, пытались против него бастовать. Я кивал, поддакивал, стараясь не сказать ничего лишнего. Зайкам же вообще запретил обсуждать политику — только улыбаться и наклоняться пониже, показывая сиськи в декольте.

Знакомство с Рональдом Рейганом стало вишенкой на этом протухшем торте. Исполнитель класса «Б», сейчас президент Гильдии киноактёров, он держался с той приторной открытостью, которая в моём времени станет фирменным стилем американской политики: лучезарная улыбка, крепкое рукопожатие, шутка про лошадей — как трудно быть элитной скаковой лошадью, когда все вокруг бараны. И пока он рассказывал, как составляет для сенатора Маккарти чёрные списки актеров-леваков, как сдаёт в Конгрессе своих коллег-сценаристов и продюсеров, заподозренных в левизне, я смотрел на этого красавчика с зализанной чёлкой и думал только об одном — что после этого рукопожатия мне очень хочется помыть руки с мылом, желательно дважды. Стукач, обыкновенный лощёный стукач, который через тридцать лет станет хозяином Овального кабинета и героем американской мечты. Я промолчал, улыбнулся в ответ, выпил с ним бокал шампанского и постарался запомнить выражение его глаз — пригодится, когда придёт время.

Самый важный разговор «голливудского марафона» состоялся в самом конце, почти на Сочельник — на приёме у Говарда Хьюза. Я ехал туда с плохими предчувствиями, ожидая знакомых выходок: эксцентричных монологов, перепадов настроения, маниакальных подозрений насчёт микробов в шампанском. Но на сей раз всё было неожиданно прилично — особняк в Бель-Эре сиял, в гостиной стояла трёхметровая ёлка с серебряными шарами, в каминах потрескивали поленья, гостям раздавали именные коробки с подарками от «Тиффани». Сам Хьюз, в безупречном смокинге и с аккуратно подстриженными усами, был любезен и трезв. После ужина он пригласил меня в курительную комнату, где, отослав слугу и проследив, чтобы дверь плотно закрылась, перешёл к делу с такой прямотой, какая бывает только у людей, привыкших ставить на кон девятизначные суммы.

Он спросил, действительно ли у меня война с Херстом-младшим? Я честно ответил, что да, и не на жизнь, а на смерть. Тогда он спокойно изложил то, что, видимо, давно крутилось у него в голове: корпорация Херста после смерти основателя качается, наследники грызутся, долгов навалом, половина изданий убыточна, акции медленно сползают вниз. Если зайти на биржу аккуратно, через подставных брокеров, и начать скупать пакеты, можно за полгода-год собрать контрольный. С него — деньги и работа с банками, которые по его слову прикроют Херсту кредитные линии, потребуют довнести залог по займам, загонят компанию в кассовый разрыв. С меня — управление, идеи, лицо новой империи. Доли распределим по справедливости, юристы отработают. Хьюз попросил не отвечать сразу, посоветовал думать столько, сколько нужно, и сменил тему — заговорил о новом моторе для своих самолётов, словно мы только что обсуждали не захват крупнейшего медиахолдинга страны, а партию в гольф.

В офис я возвращался уже под утро, по пустому Сансету. На вечеринке я не пил, зайки разъехались на такси раньше, поэтому я впервые остался один. Да еще за рулем своего нарядного Роадмастера. Такой кайф прокатиться по бульвару с пальмами, которые уходят в рассвет.

Удовольствие закончилось очень быстро. Уже перед парковой возле офиса, меня обогнала полицейская машина, крякнула сиреной. Я сдал влево, припарковался возле обочины. Приготовил документы. Полицейские встали спереди и… сюрприз! — сзади меня подпер непонятно откуда взявшийся синий Форд. С двумя пассажирами. Которые тут же вышли, направились ко мне. Полицейские тоже вылезли из машины, парочка белых копов. И вот эта четверка, одновременно оказались возле двери Роадмастера.

Я опустил стекло, спросил в чем дело.

— Мистер Миллер?

— Да. Что происходит? Я что-то нарушил?

— Выйдите из машины

Я заглушил Бьюик, увидел, как из дверей офиса появился один из людей Гвидо из ночной смены. Лицо у него было встревоженное.

Стоило мне выйти из машины, полицейские потребовали, чтобы я положил руки на капот, мужчины в штатском представились детективами отдела нравов полиции Лос-Анджелеса. Грувер и Догерти. Показали жетоны. Потом обхлопали меня со всех сторон, достали документы из кармана, бумажник. Бросили все это на капот.

— Мистер Миллер. Вы арестованы по запросу окружного суда Техаса, по жалобе прокурора Далласа. Вот ордер.

Один из детективов помахал перед моим лицом официальной бумагой.

— Я не вижу, дайте в руки

— Ознакомитесь в участке

— Да что там написано? За что вы меня арестовываете⁇

— Мистер Миллер, распространение порнографии в Техасе — уголовное преступление. Руки за спину, пожалуйста.

Какие вежливые… На запястьях рук щелкнули полицейские наручники.