На крыше дул лёгкий, тёплый, какой-то совсем не декабрьский ветер.

Калифорния, мать её. В Москве сейчас небось снег, сугробы по грудь, метели… А над Голливудскими холмами садилось солнце — медленно, торжественно, будто ему за это отдельно платили.

Я остановился у края, положил руку на ограждение. Эстер встала рядом. Молча. Что-то в ней было такое, что она умела молчать, когда надо. Это редкое качество. У моих «заек» оно отсутствует как класс — одно бесконечное «бла-бла-бла».

Паркет уже был уложен — большой, светлый овал в центре крыши, окружённый высокими фуршетными столиками. По периметру — гирлянды, цепочки маленьких лампочек на проводах, натянутых между шестами с резными наконечниками. У северной стены — бар. За стойкой — двое мужчин в белых смокингах, с бабочками, с напомаженными проборами. Один — постарше, седой, с лицом много чего повидавшего бармена. Второй — помоложе, кудрявый, с быстрыми руками. Перед ними уже выстроена пирамида из бокалов для шампанского — в три яруса, тонкого хрусталя, поджидающая, когда в верхний бокал начнут лить и шампанское пенным водопадом потечёт вниз. Классика. Полли всё-таки наняла барменов. Я мысленно поставил ей плюс. С официантами она здорово одернула Шерил. А вот без барменов мы бы не справились.

— А где официанты?, — спросила Эстер. — Еще не пришли?

Ветер слегка приподнял подол ее платья, она, смущаясь, его придержала руками.

— Зайки разносят. — Я улыбнулся. — Сегодня будут почти одни мужчины, продюсеры, актеры, режиссеры… Плюс кое-кто из руководства города, владельцев разных бизнесов. Ну и журналисты. Наша задача не только подпоить их, но и продвинуть журнал. Всем им вручим первый номер, расскажем, что зайки-близняшки будут во втором. Собственно, они сами, разнося напитки и расскажут.

— Голые⁈

— Да

— Скажи, а тебе не стыдно этим заниматься?

— Это уже под запись? — засмеялся я

— Естественно.

— Стыдно. Видишь, как я покраснел, отвел взгляд…

Я смотрел прямо в глаза Эстер, потом заглянул в декольте платья. И покраснела именно она!

Опять же я не стал продолжить, двинулся вдоль ограждения к ряду длинный тёмных труб на массивных треногах, прикрытых брезентом. Это был фейерверк, рядом с ним стоял дядька в куртке с надписью «Бербанк Пиротехникс» и что-то сверял в блокноте, пересчитывая ящики возле треног. Похоже это были заряды. Мы познакомились, обсудили время запуска, меры предосторожности, которые сопровождали мероприятие. В частности нужно было вытащить на крышу два огнетушителя.

А на противоположном краю за ди-джейским пультом уже колдовал Брукс.

Увидев меня, он бросил наушники на стол, обогнул стойку и буквально побежал ко мне. На бегу размахивал какими-то конвертами от пластинок.

— Кит! Кит, ты не поверишь!

— Чего я не поверю? Познакомься, кстати, это Эстер. Журналистка из газеты Вашингтон Пост.

Парень поцеловал протянутую руку, затароторил:

— Я нашёл! Нашёл оба! «Rock Around the Clock» — пробный экземпляр. И «Rocket 88» — это вообще история, пришлось ехать в один магазинчик рядом с Уоттсом, где торгуют чёрными лейблами. Привёз. Но это ещё не всё!

Он замер с торжествующим видом.

— Что не всё?

— Кит, я там, в этом магазине, как начал копать… Я нашёл ещё три. Три пластинки! В той же ритмике! Четыре четверти, гитара на переднем плане, барабан долбит. Быстрые. Совершенно та же стилистика, я не мог поверить, что это всё уже записано и просто никто из специалистов не прочухал. Записывают для своих, для негритянских клубов…

— Давай имена…

— Литл Уолтер, блюзовый музыкант — выпалил он. — «Juke». Это инструменталка, ноги сами идут в пляс. Этим летом вышла, в чартах для чёрной аудитории на первом месте, белая публика её просто не знает. Уайнони Харрис, «Good Rockin» Tonight'. Она не новая — сорок седьмой год — но звучит абсолютно современно, тоже танцевальная. И — Делмор Бразерс, «Hillbilly Boogie». Это уже белые ребята, но играют так, что от негров не отличишь. Кит, это не просто отдельные песни. Это целое направление!

Он перевёл дух. Глаза у него горели тем особым огнём, которым горят глаза у всех, кто наткнулся на чужую тайну и хочет её немедленно растрепать всему миру.

— Ты был прав, — добавил он тихо. — Это что-то новое. Совсем.

— Ставь, — сказал я.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Только сначала — собери всех. Кто в здании.

Брукс кивнул и побежал оповещать народ.

Через пять минут они стянулись к пульту со всех этажей. Журналисты, зайки, Полли, Китти, Ларри…

— Брукс, — сказал я. — Запускай. С «Rock Around the Clock». Громко.

Он кивнул, опустил иглу — и из больших колонок, расставленных по периметру крыши, в калифорнийский закат полетел тот самый звук.

Тот самый.

Бам-бам-БАМ-бам — простой, прямой, как удар кулаком, ритм. Барабан на переднем плане. Контрабас, шагающий упрямой поступью. Гитара, которая не аккомпанирует, не подпевает, не украшает — а несётся вперёд, как обезумевший пёс с поводка. И голос — не оркестровый, не отполированный, не благородный. Голос мужика, который, может быть, час назад дрался в баре, и ему в этот бар ещё надо вернуться.

Я смотрел на лица.

Шерил — первая. Она просто на автомате начала покачивать бёдрами. Не танцевать — даже не осознанно. Тело само поймало ритм, сначала бёдра, потом плечи, потом она опомнилась и засмеялась.

Сью — приоткрыла рот и забыла его закрыть. Карие глаза стали круглыми, как у ребёнка, увидевшего фейерверк.

Камилла — вспыхнула. Натурально вспыхнула, как от спички. Латинская кровь узнала своё. Бёдра пошли. Плечи пошли. Через десять секунд она уже подёргивалась рядом с Сью, тыча её локтем в бок: «Вот, вот оно, чувствуешь?».

Кристи — стояла прямо, ровно, и только её платиновые локоны едва заметно подрагивали в такт. Она сдерживалась — но было видно, как ей хочется не сдерживаться.

Лица у всех были ошалевшие.

— Кит, это что? — Эстер закусив губу, уже строчила в блокнотике

— Это, будущее музыки, — я улыбнулся, — то, чего ещё пока нет. Брукс, давай вторую. Rocket 88. И потом сразу «Juke».

Из колонок понёсся неутомимый ритм рок-н-ролла, Камилла вдруг резко ухватила Шерил за руку и потащила на паркет. Сью схватила Кристи. Все четыре зайки встали в круг — и пошли.

Тот самый твист, который Камилла два часа вколачивала в них, — здесь, на крыше, под под закат и заводную музыку — вдруг ожил по-настоящему.

Пятки и носки, скручивающиеся вправо-влево. Бёдра в противофазе. Руки вверх-вниз, как будто полотенце. Указательные пальцы, тычущие друг в друга. Чёрные подвязки, мелькающие на бедрах. Медные, платиновые, смоляные волосы, разлетающиеся в ритм. И — главное — лица. Четыре лица, на которых сияло то самое чистое, непридуманное счастье, которое возникает, когда тело впервые в жизни находит музыку, под которую ему, телу, реально хочется двигаться.

Эстер развернулась ко мне. Лицо у неё было… как бы это сказать… не журналистское. Совсем не журналистское. Это было лицо человека, который в эту минуту что-то для себя решил.

— Кит. — Голос у неё стал низкий. — Ты серьёзно собираешься это показать сегодня вечером? На вечеринке? При двухстах гостях?

— Да.

— Кит, это… Скандал!

— Я и сам станцую.

— Что⁈

— А что? Папочка тебя о таком не предупреждал?

Она вспыхнула.

— Еще раз! Я тут не по его заданию, — отрезала она резко. — Я журналистка «Вашингтон Пост».

— Ну тогда готовься, журналистка. Тебя сегодня ждёт очень необычный вечер.

— Это я уже поняла.

Помолчала. Посмотрела опять на паркет, где зажигали зайки.

— Кит. — Эстер снова повернулась ко мне. — А я могу в газете рассказать о новом стиле?

— Не просто можешь, но и должна. Поверь, это будет важным культурным событием. Весь мир будет петь и танцевать рок-н-ролл

— Как ты сказал? Рок-н-ролл? — девушка опять схватилась за ручку

— Я слышал этот термин — к нам подошел Брукс — Один ди-джей с кливлендской радиостанции так называет быстротемповый чёрный ритм-н-блюз.

Я повернулся к парню, который разглядывал как «качаются и крутятся» зайки на танцполе.

— Брукс. Отойдем ка на минуту.

Калифорния в свете заката под нами разгоралась всё ярче. Воздух уже остывал — но не так, как декабрьский воздух дома, в Москве, когда дыхание превращается в пар, а вода в лужах хрустит под подошвой. Здешний декабрь — это просто прохладный шёлк на коже.

— Брукс, — сказал я. — Тебе сколько лет?

— Двадцать три.

— Ты же понимаешь, что радио — это тупик для музыканта?

Он нахмурился.

— Кит, я…

— Не перебивай. Ди-джей — это автомат с пластинками. Сегодня тебя слушают, завтра пришёл другой парень, более развязанный, с шуточками и лучшими связями, и тебя нет. Музыкант состоится только если он играет. Желательно — в группе. Желательно — в группе, которая делает то, чего ещё не делал никто. Которая задаёт тренд, а не тащится в его хвосте. Ты сам — на чём играешь?

— На гитаре. Плюс я закончил городскую музыкальную школу по фортепиано. Гитару выучил сам, в школе.

— Идеально, — сказал я. — Лучше не придумаешь.

Он смотрел на меня недоумённо.

— Кит, к чему ты клонишь?

— Давай делать группу. Которая будет играть рок-н-ролл

Парень задумался.

— Я серьёзно, Брукс. Ты же видишь, что творится! — я кивнул на танцпол — Через год, так отжигать будут от Сан-Франциско до Манхэттена. Вопрос только в том, кто на этой жиле первый поставит палатку и начнет промывать породу. Я хочу поставить её первым.

— Лейблом? — медленно переспросил он.

— И лейблом — купим права на Rocket 88, Juke и Rock Around the Clock. И группой. Ты — собираешь музыкантов. Нужен барабанщик и еще двое гитаристов. Одтн на басу. Я тебе даю стартовый капитал. Аппаратура, репетиционный зал, плачу деньги музыкантам. У меня есть пара-тройка имён. Ты их найдёшь, привезёшь ко мне, мы их послушаем.

— Каких имён?

— Чак Берри. Я тебе про него уже говорил. Сейчас он играет в каких-то клубах, кажется, в Сент-Луисе. Поищи, слетай к нему. И Литл Ричард — этот, я думаю, где-то в Джорджии, в Мейконе или рядом, поёт в церквях. Найди его.

— Ты хочешь негров в группу брать⁉

— А ты расист?

— Нет, но как-то странно. Могут быть проблемы.

Если у нас будет свой лейбл, свои залы… Да, будет трудно по началу, но потом народ привыкнет. Ага, «музыка нас связала»…

— А по мне так нормально. Двое черных, двое белых. Сможешь найти быстро белого барабанщика?

— Без проблем.

Брукс медленно покачал головой.

— Кит, это… слушай, это все сумасшедший план. Черная музыка для белых!

— А «Ловелас» — не сумасшедший был на старте? А сейчас к нам сама Монро едет.

— Не поспоришь. А как назовем группу?

Нужно что-то броское и со словами рок и ролл… The Rock Rollers? Минималистично, но похоже на бейсбольную команду. Может добавить мое имя и фамилию в начало? Сейчас так принято. Или вот еще… The Rock «n» Roll Kings! Но сразу называть себя королям это глупо. О! Rock Roll Express! Поезд как символ движения, скорости. Намёк на то, что это не остановишь. Поезда сейчас — это всё ещё романтика, не клише.

— Назовем Rock Roll Express! Я тебе дам, как руководителю, долю в лейбле и в доходах группы. Первый год 2 процента, на третий 5%. Положу ежемесячную зарплату. Сколько получаешь ди-джеем?

— Сто двадцать

— Первый году буду платить $200 в месяц

— Ого! Это много

Эх, Фрэдди, ты просто не знаешь какие миллионы будут заколачивать первые рокенрольщики…

— Значит, по рукам?

— По рукам!

* * *

Где-то на Сансете уже зажглись первые неоновые вывески — ресторанов, клубов, дансингов. Мокамбо, Сиро, Чейзенс, все эти места, где сегодня стоит обычный вечер вторника, а у меня — здесь, на крыше, в трёхстах футах над бульваром Уилшир, — закладывается новая эпоха.

Эстер подошла, встала рядом. Молча. Я уже говорил — она умеет молчать в нужный момент.

— Кит, — наконец сказала она. — Я не очень понимаю, во что я только что попала. Но кажется, я попала во что-то очень большое. Новая музыка, новые танцы…

— А ты ехала делать интервью с модным порнографом — засмеялся я

Девушка смутилась, опять покраснела. Какая же она молоденькая все-таки.

— Это всегда так у тебя? Все самое модное передовое.

— Ага. Попала на крышу — и сразу в новую эпоху.

Я посмотрел на неё. На её каштановый локон, выбившийся из-под берета, на тёмно-винную помаду, на серьёзные карие глаза, в которых отражались горящие гирлянды, что зажеш Брукс.

— Эстер. Знаешь, в чём мой секрет?

— В чём?

— Жить надо на полную катушку.

Она долго на меня смотрела.

— Это, — сказала она наконец, — будет первая фраза моей статьи.

— Запиши.

Эстер достала свой маленький блокнот, ручку.

А на паркете, четыре зайки в чёрных корсетах с подвязками всё ещё крутили пятками под Литл Уолтера. Над ними в фиалковом небе, над голливудскими холмами, медленно зажигались звёзды.

Вечеринка ещё даже не началась.