Я смотрел на Эстер, на тонкий шёлк чулок и на подрагивающие руки, которые она сложила на колене, — и понимал одну простую вещь.

Дожимать её сейчас — значит все-равно проиграть.

— Кит, поверь, про редакционное задание отец не знает — залепетала девушка — Я вообще считаю, что это ваша стычка — глупость несусветная!

— Верю, верю — отмахнулся я

— Я не шпионка!

— Давай так, Эстер, — я откинулся в кресле и улыбнулся уже совсем по-другому, без агрессии, искренне. — У нас с тобой не задался первый раунд. Ты пришла, я сразу полез в оборону, ты — в наступление, и теперь мы оба сидим напряжённые, как два кота на одном заборе. Это никудышная фактура для статьи. Давай возьмём паузу. Стартанём с чистого листа.

— А с чего именно стартанём? — она поправила подол на коленях

— С экскурсии. Я тебе покажу «Ловелас». Просто — посмотри, как мы тут живём. А вопросы — потом, когда ты решишь, что уже понимаешь, что видишь.

Эстер медленно кивнула. И — впервые за весь разговор — её улыбка стала не журналистской, а человеческой.

— Принято, Кит. Пошли на экскурсию! Мечтаю увидеть твой знаменитый 4-й этаж с зайками

— Нет, сначала начнем с чего попроще.

Я встал, подал ей руку. Девушка достала из сумочки блокнот, ручку.

Мы спустились по главной лестнице в центральный холл — тот самый, отделанный мрамором, с высоченными потолками и панорамными окнами на бульвар Уилшир.

Эстер на секунду остановилась на середине пролёта. Окинула взглядом всё разом — ёлку под потолок в дальнем углу у ресепшен, рождественский стенд «Ловеласа» с золочёной надписью, гирлянды, обвившие колонны. Я наблюдал за ней. Журналистка молчала секунд пять, и эти пять секунд были для меня дороже любого комплимента. Если посетитель замолкает в холле «Ловеласа» — значит, мы всё сделали правильно.

— Ого, — наконец сказала она. — Кит. Это не офис. Это сцена.

— А мы и есть сцена.

Ее ручка, я заметил, уже что-то черкнула в блокноте.

Мы подошли к ёлке. Двенадцать футов высотой, искусственная, но с большими еловыми лапами по бока. Под ней — гора подарков. Не муляжей, а настоящих, в фирменных коробках цвета слоновой кости с тёмно-бордовой лентой и круглой золотой печатью «LV», стилизованной под старинную монограмму.

— Что дарим? — Эстер тут же остановилась, держа карандашик наготове. — Какие там подарки?

— Сувениры для гостей вечеринки. Каждому, кто сегодня войдёт, на выходе вручат коробку.

— Что за вечеринка?

— Рождественская. Считай ты приглашена. Будут Мэрлин, Брандо и еще ряд звезд…

— Ого! — Эстер впечатлилася — А можно посмотреть подарки? Есть незапечатанные?

— Бери любой. Ты теперь тоже гость вечеринки, тебе полагается.

Она присела — изящно, с ровной спиной — и взяла верхнюю коробку. Стала аккуратно развязывать бордовую ленту, с тем особым вниманием, с которым красивые женщины разворачивают красивые вещи.

И появилась Китти.

Тёмно-зелёное платье, медные локоны, в руке — папка. Увидела нас, остановилась. Перевела взгляд на Эстер. Потом на меня. Потом снова на Эстер. Лицо у Китти умело становиться непроницаемым ровно тогда, когда внутри у неё бушует ураган. Сейчас оно было непроницаемым.

— Мистер Миллер, — сказала она ровно. — Извините, что прерываю. Надо подписать пару бумаг.

— Давай

Следом сверху, не торопясь, спустилась Полли. И тоже с тем выражением лица, с которым польские еврейки оценивают новых женщин в жизни тех, за кого они отвечают. Да они сговорились?

Китти подошла вплотную, протянула мне папку — для виду — и совсем тихо, одними губами, спросила:

— Кто это?

Я отвёл их с Полли на пару шагов в сторону, к колонне, оплетённой гирляндой. Эстер за нашими спинами как раз начала поднимать крышку коробки.

— Это, — я понизил голос, — Эстер. Журналистка из «Вашингтон Пост». Делает большой материал. Цикл — «Молодые гедонисты Америки». Я в её списке номер один.

Полли подняла бровь.

— И ещё, — добавил я, — она дочка Херста.

— Да ладно, — выдохнула Полли. — Того самого? Миллионера и издателя? С которым ты чуть не подрался в «Плазе»?

— Того самого. — я свирепо повернулся к Китти. — Кто это вообще растрепал?

Кларк залилась краской — медленно, ровно, от шеи к скулам. Опустила глаза на свою папку.

— Я… Кит… я Полли по работе рассказала, она же должна знать…

— Болтай поменьше! — отрезал я.

— Кит, я должна знать, что у нас война с издателем доброй дюжины газет и журнало — тихо возмутилась Полли.

Я тяжело вздохнул.

За спиной у нас раздался тихий, очень женский, очень довольный звук:

— О-о-о…

Мы повернулись все трое.

Эстер сидела на корточках у ёлки, аккуратно развернув папиросную бумагу, и в руках у неё стоял хрустальный флакон. Гранёный, тяжёлый, с золотым обручем у горлышка и золотой же квадратной пробкой. Внутри — янтарного цвета жидкость. На боку флакона — надпись «Chanel No. 5».

Эстер открыла его. Поднесла к запястью. Чуть тронула стеклянной пробкой кожу. И вдохнула.

Я смотрел на её лицо — и понимал, что эта секунда стоит мне, в общем-то, всех денег, которые я в эти подарки вложил. Потому что лицо у умной женщины, которая нюхает по-настоящему хорошие духи, нельзя подделать. Никак.

— Кит, — сказала она тихо. — Это «Chanel No. 5», Эрнест Бо! Или я сошла с ума.

— Не сошла… Флакон по специальному заказу.

— Это… — она встряхнула головой. — Это безумно дорогой подарок. У вас тут… просто удивительно щедро. Хотя про это, — она тут же снова улыбнулась той своей журналистской улыбкой, — я писать не буду. Гедонистам не положено хвастаться чеками.

Я рассмеялся.

И тут же повернулся к Китти и Полли.

— Не уходите. Обе. Мне сейчас понадобитесь. Надо кое-кого воспитать.

Китти вздрогнула. Полли посмотрела на меня внимательно — и я увидел, как у неё в глазах включилось это её, стальное…

— Эстер, — я подошёл к журналистке, помог ей подняться. — Знакомься. Это Китти, мой финансовый директор. А это — Полли. Она занимается темой клубов.

— У Ловеласа будут ночные клубы? — тут же включилась девушка

— Возможно.

Эстер прищурилась. Чуть склонила голову набок.

— Полли. Мне ваше лицо знакомо. Где-то я вас видела.

За её спиной я еле заметно покачал головой Адлер. Один раз. Чёткое «нет».

Полли — старая школа — даже не моргнула.

— Вряд ли, мисс Херст. Наверное, показалось. У меня очень распространённое лицо.

— Очень распространённое… Возможно. Возможно.

Карандаш её опять что-то черкнул в блокноте.

Та-а-к.

Хватит. Время атаковать.

— Полли, — сказал я ровным голосом. — Позови Гвидо.

Адлер сразу шагнула к телефону на ресепшен.

— Эстер. — Я повернулся к журналистке. — Тебе же нужна фактура для статьи?

— Очень, — она снова мне улыбнулась — и уже без агрессии. Духи действовали.

— Тогда смотри. Сейчас будет фактура.

Китти бросила на меня тревожный взгляд. Чуть качнула головой: мол, Кит, не сейчас, при ней не надо. Я сделал вид, что не заметил.

Через минуту по коридору простучали характерные тяжёлые шаги. Гвидо вошёл в холл, на ходу застёгивая пиджак, оглядел всех нас цепким взглядом, на Эстер задержался ровно полсекунды — оценил, заархивировал, отложил.

— В чём дело, босс?

— Идёмте, — коротко сказал я.

Никто ничего не понимал. Эстер сунула флакон обратно в коробку, коробку — себе под мышку. Китти прижала папку к груди. Полли пошла рядом со мной, Гвидо замыкал.

Мы прошли через холл, по длинному коридору мимо лифтов, через техническую дверь, по которой ходит обслуга, — и вышли к чёрному входу.

Там, у служебной двери, на табурете под лампой сидел молодой парень в костюме, с узким черным галстуком. Чёрные кудри, тонкий нос, длинные ресницы. Латинская внешность — Сицилия, не иначе. На вид — лет двадцать.

Увидев нашу делегацию, он подскочил. Глаза у него моргнули, побежали по лицам — на мне задержались, на Гвидо тоже, а вот когда упёрлись в Эстер — забегали уже совсем по-другому.

— Как зовут? — спросил я мягко.

— Марко… мистер Миллер.

— Марко. — Я подошёл вплотную. — Говорят, ты шутить любишь? Юморист?

Он молчал.

— Отвечай боссу, — жёстко сказал Гвидо за моим плечом.

— Лю… люблю, мистер Миллер.

— Хорошо, — кивнул я. Повернулся к Полли. — Полли, ты ведь встречалась с владельцем «Мокамбо»?

— С Микки? — Полли удивилась. — Да, был разговор. Он хочет с нами сотрудничать, там есть перспективы…

— А знаешь какая тема в клубах выстрелит?

— Какая?

— Юмористы.

Полли моргнула. Эстер чуть наклонила голову вбок — как делают репортёры, когда чувствуют, что началось что-то интересное, и надо просто помолчать, чтобы это «что-то» состоялось.

— Комики, — повторил я громче. — Будут выходить на сцену. Между музыкальными блоками. Шутить. Анекдоты, пародии, остроты. Аншлаг гарантирован, народ повалит.

— Кит, что происходит? — взмолилась Китти. — При чём здесь… ты можешь просто… что вообще происходит?

— А вот что.

Я медленно повернулся обратно к Марко. Подошёл вплотную — так, что мне было видно, как у него на виске бьётся жилка.

— Ты уволен.

— За… за что⁈ — он дёрнулся. — За шутку с презиками⁈ Мистер Миллер, я же…

— Нет. — Я покачал головой. — За шутку с презервативами тебе бы по морде дал, и этого достаточно. Это — не повод увольнять.

Он сглотнул.

— Уволен ты, Марко, — продолжил я очень спокойно, — за нарушение должностной инструкции. Ты пустил постороннего человека в здание. Без сопровождения. Сегодня к нам зашла журналистка федерального издания — повезло. Завтра зайдёт фанатик с пистолетом. Ты понимаешь, что у нас тут могли поубивать сотрудников, просто из-за того, что тебе захотелось пошутить и выпендриться перед смазливой девчонокой⁈

Краем глаза я увидел, как дернулась Эстер, но промолчала. Я тоже не отвлекался.

Марко опустил голову.

— Собирай вещи. Расчёт за отработанные дни тебе мисс Кларк вышлет чеком по почте. Ключи от служебных дверей, рацию — оставь Гвидо.

— Это правда, Марко? — рыкнул Гвидо. — Ты пустил журналистку без сопровождения и без сигнала по рации?

— Да… — еле слышно.

— Ты должен был, — голос у Гвидо стал совсем тихим, и от этой тихости у меня самого по спине прошёл холодок, — вызвать любого свободного охранинка. Любого. Хоть меня! Ты должен был его вызвать и передать гостя под сопровождение. Почему ты этого не сделал?

Марко молчал.

Гвидо коротко шагнул вперёд, ухватил парня за шкирку — без замаха, без злобы, чисто механически — и одновременно второй рукой выудил у него из-за пояса под курткой служебный револьвер. Положил себе во внутренний карман пиджака. Потом забрал ключи, рацию. Развернул Марко лицом к двери. Открыл дверь свободной рукой, произнес:

— Вещи я тебе занесу

Вытолкнул парня в декабрьский вечер. Закрыл дверь и провернул засов.

Повернувшись ко мне, Гвидо виновато опустил глаза.

— Босс. Моя вина. Это племянник моего друга. Из Бруклина, я его сюда устроил месяц назад. Друг просил пристроить на спокойное место. Я ручался.

— Твоя вина, — спокойно согласился я. — Твои люди — твоя ответственность. С тебя штраф. Сто долларов. Китти вычтет из премиальных в этом месяце.

— Это честно, — кивнул Гвидо без секунды колебания.

Я обвёл взглядом всех четверых.

Эстер смотрела на меня обалдев. По-настоящему. Так смотрят, когда видят что-то, чего не ожидали увидеть. Карандаш её замер над раскрытой страницей блокнота.

Полли согласно, удовлетворённо кивала.

Гвидо стоял ровно, приняв штраф, как принимают орден.

И только в глазах Китти стоял паника. Она не любила, когда людям делают больно. Это было её слабое место и её сильное место одновременно. Но сейчас мне нужно было, чтобы охрана у меня в здании работала как часы. Слишком рисковый бизнес издавать мужской журнал в пуританской Америке…

Я мягко улыбнулся Эстер.

— Вот, — сказал я. — Это, мисс Херст, и есть «Ловелас». Без глянца.

Девушка медленно опустила карандаш. Закрыла блокнот. Сунула его обратно в сумочку.

— Знаешь, Кит, — сказала она тихо. — А ты жестокий!

— Так и есть — не стал спорить я

Мы вышли обратно на лестницу, поднялись на этаж. И в этот момент — наверху гулко загремел проигрыватель. Простой, грубый ритм четыре четверти. Барабан. Гитара. И сквозь перекрытия, едва слышно, — счастливый визг Шерил, которая, видимо, наконец поймала движение пятками.

Учеба шла по плану — сегодня мы дадим народу твист.