Не успел Аарон закрыть за собой дверь, как из коридора долетел многочисленный перестук каблучков. И почти сразу в кабинет вплыли мои зайки во главе с Полли.

— Кристофер, принимай работу! — весело объявила Адлер. — Доставлено в полной комплектации, с гарантией от изготовителя. Рекламации принимается в письменном виде в течении трех дней.

Зайки были в униформе, при полном параде. Камилла. Густую смоляную гриву парикмахер укротил и сложил в высокий блестящий узел, оставив у висков два игривых завитка. Получилось не Голливуд. Получилось Гавана. Зачетно, ставим пять с плюсом. Дальше — Сью: медные кудри взбиты в мягкую, почти домашнюю волну. За ней Кристи — платиновые локоны уложены в жёсткие, бесстыдно-эффектные валики. Наконец. Шерил. Ей сделали такую же прическу, как и сестре. И судя по лицу, ей это не нравилось. Будто ей одной из всей четвёрки не дали вовремя сдачу с десятки.

Мой взгляд скользнул ниже. А на ногах у каждой… Костюмы заек — тот же чёрный атлас, те же белые хвостики, те же ушки на макушке, бабочке на шее — обзавелись маленьким, но решающим дополнением. Подвязки. Тонкие, кружевные, чёрные, с крохотными атласными бантиками. Они сбегали из-под высоко вырезанного корсета по голому бедру и цеплялись за верх тёмных шёлковых чулок. Между подвязкой и корсетом — узкая полоска беззащитной кожи. Сантиметра четыре, не больше. И эти четыре сантиметра меняли всё.

В голове у меня щёлкнуло так громко, что, кажется, услышали все четверо. Ну как же я сам, дурак, не догадался? Подвязки! Самая древняя, самая безотказная штука в арсенале женского соблазнения. Три месяца возился с корсетами, чулками, ушками — а самой убойной детали так и не предложил.

— Ты придумала? — кивнул я на подвязки Адлер. Девушки послушно ждали моего вердикта, переминаясь на каблуках.

— Да, а что? Плохо вышло?

— Да нет, отлично. Просто супер. С меня премия. Вам тоже полагается — я улыбнулся девушкам. Те заулыбались в ответ. Кроме мрачной Шерил. Месячные у нее что ли?

Я еще раз посмотрел на подвязки. От такого действительно, сразу встает. Голова у Полли не голова — целое политбюро.

— Маникюр посмотри! — Сью протянула мне руки веером. У неё был розовый лак. У Кристи — алые ногти, как пожарная машина. У Камиллы — тоже розовые. У Шерил — белые. И у каждой был один ноготь выкрашен в другой, отличный цвет.

— Пэрл из салона на Родео сказала, последний писк, — гордо доложила Камилла. — В Нью-Йорке так уже ходят.

— Вы просто бомба, — я обвёл их медленным взглядом. — Сегодня к двенадцати ночи Голливуд будет лежать у ваших ног.

И тут наконец открыла рот Шерил.

— Кит, — голос у неё был недовольный. — А может, наймём официантов? Хотя бы человек пять. Почему мы должны разносить гостям напитки? У меня к ночи уже руки отваливаются от подносов.

— Дорогуша, — в разговор тут же вступила Кристи, разглядывая свой новый ноготь, — если у тебя руки отваливаются от подноса с шампанским, может, тебе стоит вернуться к подносу с яичницей в твоей кафешке? Там каблуки пониже, и икры будут отдыхать.

— Кристи!.. — выдохнула Сью.

— А что? — невинно подняла бровь блондинка. — Я по-доброму. Беспокоюсь о здоровье коллеги.

Шерил резко повернулась — медные кудри хлестнули по щеке как маленький рыжий хлыст.

— Слушай, ты, перекись водорода в человеческий рост…

— Хватит! — рявкнула Полли.

В кабинете стало тихо. Полли больше не была доброй мамашей, поправляющей бантики. Она стояла, скрестив руки, и взгляд у неё был тот, от которого ее шлюхи 30-х выстраивались в шеренгу.

— Будешь разносить! — отчеканила она, глядя при этом конкретно в Шерил, и за этим «будешь» провисла такая тяжесть, что близняшка непроизвольно подобрала плечи. — Все будете разносить. Это же золотая жила. Возможность за один вечер пообщаться лично с каждым продюсером, с каждым режиссёром, с каждым сценаристом, который придёт сегодня в «Ловелас». Вы станете для них не картинкой с обложки, живыми. А официант — это мебель. Никто не помнит лица официанта. Поэтому. Будете. Разносить. И никаких склок при гостях — иначе клянусь, лично запру обеих в кладовке до утра.

Ничего она им так вдарила. Девушки аж отступили на шаг назад. Шерил молчала, смотрела в пол.

А я подумал насчет текила-герл. Что мешает одну из них снабдить поясом для бутылок? Нет, опускаться до того, чтобы соль слизывали с их грудей мы не будем, но разливать шоты… Почему бы и нет?

Я почувствовал, что пора было вмешаться. Встал, обошёл стол.

— Так, отставить хмуриться. Особенно — ты, Шерил. От этого возникают морщины. А они нам нужны?

Дружное покачивание головой. Я взял близняшку за подбородок двумя пальцами, мягко повернул лицом к себе.

— Слушай, Шерил. Мне сегодня от тебя нужна максимальная аморальная поддержка…

Она моргнула. Раз. Другой. Уголок губ дрогнул.

— Как, — переспросила она, и голос у неё уже был тёплый, низкий. — Моральная?

— Нет, — я серьёзно покачал головой. — Аморальная.

И тут она ожила. Медленно — так, что я успел залюбоваться этим переходом — Шерил облизала свои алые губы, как кошка, доевшая сметану, и подалась ко мне всем корпусом. Между нашими лицами осталось ровно четыре сантиметра.

— Босс, — выдохнула она, — могу прямо сейчас начать оказывать. Стол у тебя крепкий?

Кристи довольно громко кашлянула. И — судя по тому, как Шерил вдруг ойкнула и схватилась за бок — крепко двинула близняшке локтем под рёбра.

— Помолвочное кольцо ему предложи, — буркнула блондинка. — Дура.

— Сама дура.

— Девочки! — устало напомнила Полли. — Кладовка. Утро. Я не шучу.

Я отступил, пряча улыбку. Лёд тронулся. Они с Кристи всегда так: поругаются, помирятся, потом снова поругаются. Две молодые волчицы.

И тут я кое-что вспомнил:

— Камилла, — повернулся я к латиночке — Слушай, помнишь те движения на дансинге в Новом Орлеане? Что мы с тобой исполняли тогда у старины Эскудо?

Камилла прищурилась. Долю секунды смотрела на меня в упор — и вдруг улыбка её стала широкой,

— Конечно помню! Кит, ты меня обижаешь. Такое не забывается.

Она шагнула на середину кабинета. Поставила пятки вместе, носки врозь. Чуть присела. Руки согнула в локтях. И — пошла выдавать твист.

Пятки и каблуки заскрипели по паркету, скручиваясь то вправо, то влево, бёдра качнулись в противофазе, плечи подхватили ритм. Камилла, не сбиваясь, повела руками вверх-вниз, как будто вытирала спиной невидимое полотенце. Потом ткнула указательным пальцем в Сью, поманила, подтянула — близняшка на автомате сделала шаг и тут же получила лёгкий толчок плечом обратно.

В кабинете стало очень тихо. Сью открыла рот. Кристи открыла рот. Шерил, забыв про обиду, привстала на цыпочки, разглядывая из-за плеча Адлер происходящее. Даже Полли подняла одну бровь.

— Это что вообще такое? — выдавила Шерил.

— Это, девочки, — я медленно вернулся к столу, — называется твист. И под него уже я подобрал особенную музыку. Сегодня услышите.

— Твист, — попробовала на язык Сью. — Никогда не слышала.

— Камилла, обучи их. До вечеринки они должны это вызубрить, исполните, когда я дам сигнал станцуете вместе со мной. Все четверо.

— Сделаем, Кит, — отдала честь Камилла, как это делают солдаты, получая боевую задачу.

Полли внимательно на меня посмотрела, спросила.

— Зачем?

Я улыбнулся.

— А мы подорвём Америку, Полли.

— Опять?

— Не опять, а снова!

— Пошли, девочки — Адлер покачала головой, взяла Сью за локоток, подтолкнула другой рукой Кристи в спину — Будем разучивать танец. Раз так хочет Кит.

— Кристофер, аморальная поддержка тебя ждет! — Шерил еще раз облизала губы, нежно провела себя по ноге, вплоть до подвязки.

Девушки засмеялись, ушли. А я задумался над тем, что аморальная поддержка мне совсем не помешает. Позвать, что ли Долли? Или Китти? Запереться на полчасика в кабинете…

Но как говорится, расскажи богу о своих планах!

Я ещё не успел стряхнуть с лица довольную улыбку, как в дверь постучали. Аккуратно так, негромко. Тук-тук. И, не дожидаясь приглашения, дверь приоткрылась.

— Можно, мистер Миллер?

Я едва не свалился со стула.

В кабинет шагнула Эстер.

Господи, как же она была хороша. На контрасте с моими зайками, только что унёсшимися наверх с подвязками и пушистыми хвостиками, — это вообще было из другой кинокартины. Может быть, из другого мира.

Тёмно-синий тренч, из-под полы выглядывало шерстяное платье цвета морской волны, длиной точно до середины икры — где икра у нормальной женщины, переходит в самую соблазнительную часть голени. Чулки тонкие, со швом сзади. Лодочки на каблучке умеренной высоты, перчатки — лайковые, бежевые, в одной руке. На голове — берет, из-под которого падал на плечо тяжёлый каштановый локон. Помада — приглушённо-винная. Никаких алых пожарных машин. Никакой Гаваны.

Это была не зайка. Это была женщина, у которой можно купить акции, попросить совета и, если повезёт, получить отказ так, что хочется поблагодарить.

— Мисс Херст⁈

— Ого, как у тебя тут… — она обвела глазами кабинет, задержалась взглядом на стене над моим столом, — … вызывающе, Кристофер.

И рассмеялась — низко, спокойно, без истерики, как смеются женщины, которые знают цену каждой своей улыбке.

На стене над столом висела Мэрилин. Монро лежала на красном бархате, абсолютно голая, но изогнутая в такую томную дугу, повёрнутая боком, с одной рукой за головой, а другой — прикрывающей самое интересное, что формально на снимке не было видно ничего. Только намёк. Только обещание. Лучшая работа фотографа, как по мне.

Эстер сняла берет, тряхнула волосами — и тёмно-каштановая копна тяжёлой волной упала на плечи.

Я подскочил, обошёл стол — слишком быстро для босса, ну да чёрт с ним.

— Эстер, какими судьбами? — Я уже принимал у неё тренч. Она повела плечами, и плащ соскользнул мне в руки сам, словно был на это специально натренирован. — Откуда ты? И главное — как ты попала в здание⁈

Я повесил тренч на вешалку у двери, возле своего пиджака. Они смотрелись вместе как муж и жена. Чёрт.

— О, — она сложила перчатки в берет, берет — на угол моего стола. — Я сказала охраннику у чёрного хода, что иду устраиваться зайкой. И что у меня собеседование лично с мистером Миллером.

Я открыл рот.

— Он, — продолжила Эстер невозмутимо, — остро пошутил, взяла ли я с собой презервативы? Они мне пригодятся на собеседовании.

Я выругался про себя. Кто там такой остряк сегодня на чёрном входе? Придется накрутить Гвидо, совсем распустились на калифорнийском солнце. Штрафы и лишении премии! Или может уже пора кого публично уволить? Для острастки?

Видимо, всё это нарисовалось у меня на лице, потому что Эстер, опустившись на стул напротив моего стола, подняла бровь:

— Ты чего помрачнел?

— Прикидываю, кого из охраны увольнять, — честно ответил я.

— Не надо никого увольнять. — Она медленно положила ногу на ногу, и подол шерстяного платья поднялся ровно настолько, чтобы у меня сбился ритм дыхания. — Парень был любезен, в меру остроумен и пропустил журналистку федерального издания. Я бы все-равно прошла. Знаешь ли опыт…

Боже. Я же говорю — другая лига.

Она ещё раз обвела глазами кабинет — спокойно, профессионально, не торопясь. Задержала взгляд на диване в углу, на телевизоре на низкой тумбе, на встроенном в глобус баре.

— Как тебя тут… функционально всё.

— Кофе будешь?

— Да. С молоком, без сахара.

Я снял трубку интеркома. Долли отозвалась через гудок:

— Слушаю, мистер Миллер.

— Долли, два кофе ко мне. Один — с молоком, без сахара. Второй — чёрный, без всего. Спасибо.

— Сейчас сделаю.

Положил трубку. Эстер смотрела на меня с лёгкой полуулыбкой — той самой, с которой умные женщины смотрят на мужчин, делающих суетливые движения. Надо успокоиться и взять себя в руки.

— Зачем ты здесь? — спросил я прямо.

Она удивилась. Натурально — приподняла бровь, чуть наклонила голову.

— А разве ты не давал мне свои контакты?

— Давал. И ждал звонка.

— Я звонила. — Она пожала плечами. — Попала на автоответчик. Очень современно, кстати. В Белом доме их только-только поставили.

— Эстер, я уже понял, что ты стала очень крутой, имеешь связи в Белом доме. Давай ближе к делу.

Девушка согласно кивнула.

— А приехала я… — она сделала маленькую паузу, такую, какие обожают журналисты и шахматисты, — … сделать статью. Про «Ловелас». И про тебя. Точнее, это будет цикл статей. Я уже договорилась с редактором. Рабочее название — «Молодые гедонисты Америки». Может, даже сделаем рейтинг. Тридцать имён. До тридцати лет. Я хочу открыть его тобой.

Я медленно сел обратно за стол.

«Тридцать до тридцати». Чёрт побери, хорошая идея и для Ловеласа тоже. У этой девочки голова работает не как у журналистки, а как у редактора отдела.

Опасно.

— Лестно, — сказал я вслух.

— Льстить — это часть моей работы, — улыбнулась она. — Я умею это делать так, чтобы клиент расслабился. А потом задаю те вопросы, на которые он неосторожно отвечает.

— Уже задаёшь?

— Уже.

Я покосился на её колени. Она сидела всё так же — нога на ногу, и тонкий шёлк чулка ловил свет настольной лампы так, что хотелось протянуть руку и проверить — действительно ли это шёлк или мне почудилось. Хороша. И умна. И в этом сочетании — опасна как граната с выдернутой чекой, забытая на столе переговоров.

В дверь снова постучали — на этот раз по-долливски, бодро. Долли вплыла с подносом — две чашки, молочник, сахарница, два маленьких бискотти на блюдце. Поставила всё на край стола между нами.

И — я успел заметить — задержалась взглядом на Эстер. Ровно на полсекунды дольше, чем требовалось. Оценила причёску. Оценила платье. Все поняла про тренч на вешалке и золотые часики на руке.

Эстер ответила ровно тем же. Ровно с той же длительностью. Зафиксировала каблуки Долли — на полдюйма выше, чем положено в офисе. Вырез блузки — на пуговицу ниже, чем у обычной секретарши. Помаду — на тон ярче, чем у замужней женщины.

Они обменялись этими взглядами молча и абсолютно по-деловому, как два таксиста, разъезжающихся на узкой улице.

— Спасибо, Долли, — сказал я.

— Пожалуйста, мистер Миллер. — Долли улыбнулась мне отдельной, специальной, заточенной под меня улыбкой и вышла, чуть больше виляя попой, чем нужно.

Эстер взяла свою чашку обеими руками, отпила. Поставила. Посмотрела на меня поверх ободка.

— Спишь с ней?

Я поперхнулся собственным кофе.

— С чего ты взяла?

— Кит. — девушка спокойно вытерла салфеткой угол губы. — Она в одежде и макияже явно позволяет себе лишнего. Каблуки — за гранью офисного дресс-кода. Помада — для свидания, а не для приёмной. Про вырез на блузке я вообще молчу. И она посмотрела на меня так, как смотрит женщина, которая уже считает кабинет своей территорией. Ну?

Я молчал.

И вдруг очень отчётливо понял: мне сейчас неуютно. Натурально неуютно. Как на допросе. Эстер сильно изменились, заматерела.

Это был детектив. Детектив в юбке цвета морской волны, в чулках со швом сзади, с винной помадой и беретом на углу моего стола.

Так. Стоп-стоп-стоп.

Я вспомнил нашу первую встречу. Вспомнил, как она тогда — на той вечеринке у Чендлера, кажется, — невзначай выудила из меня три факта о тираже, которые я никому не собирался говорить. Я ещё, помнится, шёл домой и думал: «А с чего это я ей про допечатку рассказал? Я же, вроде, и не собирался».

В обороне я её не вывезу. Эта девочка в обороне меня съест и косточки выплюнет. С такой надо самому идти в атаку. Первым.

— Эстер, а не слишком ты резко начала со своим… спасителем?

Я увидел, как девушка покраснела, быстро стрельнула глазами в меня.

— Это ты про ту давку?

— Про нее. А еще хотел обсудить твоего папашу. С которым у нас война. Тридцать до тридцати? Отличная легенда пошпионить тут. Снимаю шляпу!

Вот тут то Эстер совсем бросило в краску. Ага, матерая журналистка, как же…