— Кит! С возвращением — Ларри широко улыбнулся, обвел руками зал — Слушай, у нас тут полный аврал, но мы всё успеваем. К семи вечера паркет будет лежать, к восьми — завезут фейерверк, к девяти — полная готовность.

— Отлично, ты молодец! — я хлопнул друга по плечу — Будет тебе премия. В универе то вывозишь с зачетами?

Ларри смутился:

— Съехал по успеваемости, но финальные экзамены сдал. У меня просьба. Один пригласительный для Рейчел, а? Она очень хочет попасть к нам на вечеринку, но поссорилась с Шерил, не хочет ее просить…

— Какие уже тут интриги пошли, — пробормотал я, повернулся к Китти — Сколько у нас осталось пригласительных?

— Один найдем.

— А надо три!

Китти с Ларри удивились:

— Кому еще?

— Один для Рейчел. Один — для тренера футбольной команды Калифорнийского универа. Ларри передашь?

— Само собой. А он придет?

— Прибежит, когда ты ему скажешь, что на вечеринке будет куча потенциальных спонсоров.

— А третий для кого?

Я смутился.

— Дам тебе один адресок, отправишь курьера. К миссис Сильверстоун. Она меня приютила, когда я только начинал и меня выгнали из общаги…

— Теперь понимаю, почему журнал называется Ловелас — покачала головой Китти — Ты хоть одну юбку пропустить можешь?

— Нет, ты все неправильно поняла. Это почтенная, пожилая дама. Заботилась обо мне…

Китти смутилась:

— Ну раз так… Ладно, сделаю.

* * *

Пока я шел обратно в свой кабинет, в голове крутилось знаменитое «A-wop-bop-a-loo-bop» Чак Берри. Стоит ли вообще подталкивать прогресс, пусть даже и в музыкальной сфере? Передавлю бабочек каких-нибудь и альтернативная реальность с громким грохотом схлопнется, похоронив меня и всех окружающих людей, к которым я уже успел привязаться.

В кабинет я первым делом я подошёл к сейфу, массивному стальному монстру, спрятанному за фальшпанелью из красного дерева. Тяжело провернул диск, слушая сочные щелчки механизма — звук, который внушал куда больше доверия, чем любые цифровые коды и пароли из будущего.

Из кармана достал коробку с драгоценностями, убрал в чрево сейфа, захлопнул дверцу и с облегчением выдохнул. Порядок. Теперь все в надежном месте, под охраной.

Щёлкнув клавишей интеркома, я вызвал Берни. Наш штатный фотограф появился через минуту — как всегда взъерошенный, пахнущий проявителем, который, кажется, въелся ему в кожу.

— Вызывали, босс? — Берни плюхнулся в кресло, закинув ногу на ногу.

Я вытащил из ящика стола маленький листок бумаги с номером телефона, который вчера выудил у той стюардессы из «Пан Американ». Анджелина… Чёрт, до чего же фактурная девица. В ней была та самая смесь невинности и скрытого порока, которую так любит камера и обязательно полюбит американский обыватель.

— Держи, Берни, — я протянул ему номерок. — Подцепил тут одну птичку, стюардессу. Фактура — закачаешься. Бюст — четвертый размер, ноги от ушей. Нужно отснять её. Сначала в форме, чтобы подчеркнуть строгость, для обложки а потом… ну, ты понимаешь. Без формы. Максимально естественно, но чтобы у читателя пульс зашкаливал. Подберешь ей чулочки там заводные, белье… Обязательно оставь пилотку.

Берни взял бумажку, прищурился, разглядывая цифры, словно это были настройки диафрагмы.

— Дозвонишься, договоришься, — продолжал я, откидываясь на спинку кресла. — Ссылайся на меня. Скажи, что мы оплатим перелёт, гостиницу, все расходы. И хороших денег отвалим за снимки. Она должна чувствовать себя звездой ещё до того, как вспыхнет первая лампа софита.

— Красивая? — лениво поинтересовался Берни, хотя в его глазах уже зажегся профессиональный интерес.

— Очень, — я невольно прикрыл глаза, вспоминая изгиб её шеи. — В ней есть порода, Берни. Если всё сделаем правильно, может, она даст права в журнале эти снимки опубликовать. Надо работать с ней плотно. Ну а если не даст — прозвучало это двусмысленно — Пустим в портфолио.

— Ладно, босс, сделаю в лучшем виде, — Берни спрятал номерок в карман рубашки.

— И ещё одно, — я понизил голос, подавшись вперёд. — К тебе зайдёт Гвидо. Ему кое-что в фотокубе надо будет конфиденциально отснять. Завтра вечерком, когда в офисе никого уже не будет. И проявить сразу. Поможешь ему. Без лишних вопросов, ясно?

Фотограф на мгновение замер, оценивая серьёзность момента. Гвидо был человеком из тех кругов, где за «лишние вопросы» можно было получить билет в один конец до дна океана в тазике с бетоном.

— Ясно, босс, — Берни вдруг широко улыбнулся и с деланным итальянским акцентом добавил: — Си, патроне! Сделаем всё чики-пики.

— Макет второго номера уже видели? — спросил он, уже поднимаясь.

Я замер.

— Нет, а он уже готов? — искренне удивился я. — Вроде только недавно Синклер ворчал, что тексты не вычитаны.

— Ага, горяченький, с пылу с жару

Рука сама потянулась к телефону.

— Фрэнк? Зайди ко мне с макетом второго номера. Да, прямо сейчас. Жду.

Через пять минут Синклер, начальник нашего журналистского отдела, вошёл в кабинет. Он выглядел как человек, который не спал двое суток, но при этом пребывал в состоянии творческого экстаза. В руках он бережно держал увесистую папку с вклеенными гранками и фотографиями — плод бессонных ночей.

Я выхватил макет. Первым делом — обложка. Мы долго спорили, какой образ выбрать для «второго залпа». И вот оно. На глянцевом листе красовались сестры-близняшки, Сьюзен и Шерил. На обложке они были в костюмах заек — классика, которая сейчас смотрелась верхом эротичной дерзости.

Черный атлас корсетов, пушистые белые хвостики, игривые ушки… Они стояли спина к спине, Шерил чуть прикусила губу, глядя прямо в объектив, а Сьюзен смотрела через плечо с такой томной поволокой в глазах, что у меня самого перехватило дыхание. Это было эротично, вызывающе, но при этом не переходило грань пошлости. Идеальный баланс.

Я лихорадочно перелистнул страницы до главного разворота. Вот он, «гвоздь программы».

Здесь уже не было никаких костюмов. Только рыжеволосые, зеленоглазые красавицы в лучах мягкого студийного света. Они лежали на огромной шкуре белого медведя, переплетаясь телами так, что создавалась иллюзия единого, совершенного существа. Кожа казалась жемчужной, а их огненные волосы рассыпались по меху, словно капли раскаленной меди. Никакого фотошопа, только мастерство Берни и естественная магия молодости.

— Получилось на все сто, Фрэнк… — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от снимка. — Это просто улет.

— С Шерил было легко работать, — фотограф приоткрыл окно, закурил, прислонившись к косяку. — Она настоящая актриса, камеру чувствует кожей. А вот Сьюзен зажатая была сначала, всё прикрыться пыталась.

— Берни молодец — согласился Синклер — Разговорил её, раскрепостил. Мы отобрали лучшие снимки из ста дублей.

Я еще раз поразглядывал близняшек. В груди разливалось тепло — предчувствие триумфа.

— Поработали просто отлично, парни. Снимки — бомба. Эти рыжие бестии с такими формами… Да вся Америка будет вырывать второй номер друг у друга из рук! Мы не просто выпускаем второй номер, Фрэнк. Мы создаем новую религию.

* * *

Не успели уйти от меня журналисты, как пришел Аарон Штейн.

Ровно такой же, как всегда: тёмно-серая тройка, чистая, отглаженная, но видавшая виды; в руках — потёртый кожаный портфель, которому, навскидку, лет двадцать. Похожий на свои выступления носил Жванецкий на свои выступления. Лысая голова блестела в свете люстры, седые брови торчали в стороны двумя кустиками, а из-под них смотрели те самые внимательные глаза — взгляд старого ребе, которому уже всё про этот мир известно, и ничего хорошего он от этого мира больше не ждёт.

— Кристофер, — сказал он без приветствия, как всегда. — На пять минут. Дело срочное.

— Слушаю

Юрист раскрыл портфель, достал плотный белый конверт с государственной символикой. Орёл, ленты, звёзды — вся эта американская геральдика, от вида которой сразу вырабатывался условный рефлекс «жди гадости».

— Официальный ответ почтовой службы Соединённых Штатов, — Аарон положил конверт на стол. — На наше заявление о включении журнала «Ловелас» в реестр изданий, разрешённых к рассылке по подписке. Отказ. Закон Комстока, статья третья, пункт гестой. «Печатные материалы непристойного содержания, способные оскорбить общественную нравственность.» Подписано лично заместителем генерального почтмейстера.

— Что же… Ожидаемо.

Я развернул письмо. Тяжёлая, благородная бумага. Текст — короткий, сухой, чёткий. Эти ребята любят свою работу.

— Сколько у нас уже подписчиков, Аарон?

— Последние цифры, что я видел вчера, — он чуть помедлил, — больше сорока тысяч. Около сорока двух, если быть точным. Утренняя почта добавила ещё семьсот.

Я внутренне застонал.

Сорок две тысячи. По семьдесят пять центов с каждого. Это — моментально посчитал внутренний калькулятор — больше тридцати одной тысячи долларов гросс. На рассылку почтой по их же тарифу — два, ну три цента за номер при втором классе. Округлим вверх: тысяча двести. Подоходные налоги, бухгалтерия, обработка чеков — ну ещё штука. Чистыми с подписки выходит тридцатник в месяц. Без посредников. Без Хью с его дистрибьюторской хваткой бульдога — а он, так-то, забирает треть с цены каждого журнала, который проходит через его ларьки. И все это без авиапочты. Без скандалов на лотках.

Подписка — это золото.

А если подписчиков будет сто тысяч? А если двести? Это моя финансовая нирвана. Это та самая подушка, на которой я смогу спать спокойно даже в случае войны с Херстом.

И вот эту подушку Дядя Сэм только что вышиб у меня из-под головы.

— Подавайте в суд, — тяжело вздохнул я. — Завтра же.

— Готовлю иск с прошлой среды, — Аарон тонко улыбнулся, словно подтверждая, что догадывался про мою реакцию. — Подадим в окружной суд Калифорнии.

— Может второй номер мы им всё-таки попробуем закинуть? Небольшую партию, тысяч пять. Вдруг проскочит?

Аарон задумчиво потёр подбородок, и я увидел, как у него в глазах включилось это его юридическое — медленное, как у шахматиста, перемалывание вариантов.

— Разве что в какую-нибудь непрозрачную обложку запихнуть? — сказал он. — Дополнительный конверт сверху, плотный, без надписей. Технически — это уже не «выставленный на обозрение материал». Почта обязана доставлять упакованные посылки, не вскрывая, если есть отметка «частная корреспонденция». Тонкий, конечно, ход. Не на сто процентов чистый.

— А если арестуют?

— Тогда нужен будет второй суд. Чтобы вернуть партию. И — по новой. Дебаты, эксперты, заседания. Напоминаю, «Смут и партнёры», которых мы наняли, берут двадцать долларов в час за старшего юриста и двенадцать за младшего. Возьмём троих — старший плюс двое подмастерьев. На один такой процесс уходит часов сто, из них половина — подготовка документов, четверть — заседания, четверть — переписка с почтой и судом.

Я быстро перемножил в голове. Сто часов, средняя ставка ну пятнадцать. Полторы тысячи на одного, четыре с половиной на троих. Накинем на экспертов, на курьеров, на разъезды… Шесть кусков. Минимум. На один арестованный тираж. И это если выиграем; если проиграем — те же шесть, плюс товар уплыл.

Я ругнулся внутри. На чистом и сочном русском.

Нация сутяжников, ёлки-палки. Адвокаты да банкиры — самые, самые главные люди в этой стране. Не нефтяники, не оружейники, не плотники-фермеры — нет, ребята в галстуках с дипломами. Суды и ссуды. Вся Америка двадцатого века, по сути, держится на двух этих столбах: один пишет иски, второй — кредитует. А ты, Кит, между ними, как баран в загоне, всё свои семьдесят пять центов цедишь по чайной ложке.

— Ладно, — сказал я вслух, отгоняя крамольные мысли. — Давайте попробуем. Непрозрачную обложку, типа вкладыша. Дополнительный картонный конверт сверху. Я скажу Ларри, чтобы провёл переговоры с типографией — пусть Самуэль предложит варианты по плотности и цене. И параллельно — иск. Бьём с двух рук.

— Принято.

— Что у нас по штатам?

Тут Аарон позволил себе выпрямиться чуть сильнее обычного. У него это значит: сейчас будет хвастаться.

— Почти все штаты, где «Ловеласа» арестовали, мы отбили. Иллинойс, Огайо, Массачусетс… Это из последнего. Везде «Смут и партнёры» предъявили наш калифорнийский прецедент, и тамошние судьи покивали и отпустили партии. Везде. Кроме Техаса.

— Что Техас?

— Судья там уперся насмерть. Выходец из баптистской семьи, в воскресной школе преподаёт. Прецедент игнорирует, ссылаясь на «местные особенности общественной нравственности». Идём в апелляцию. Окружной суд Пятого апелляционного округа. Там состав более… разнообразный. Шансы — процентов семьдесят.

— Ну Техас и так продаёт меньше всех. Это нефтяники, ковбои, баптисты. Бог с ним.

— Я бы не стал на это полагаться. Если мы один раз отступимся, остальные штаты подхватят. Прецедент должен работать в обе стороны. Поэтому — апелляция.

— Согласен. Действуйте.

Я открыл сейф — замок щёлкнул дважды, я выкатил верхний ящик. Там лежала пачка стодолларовых, перетянутая банковской лентой. Свежие, хрустящие. Я взвесил её в руке.

— Аарон. Ты на нашу вечеринку всё-таки сегодня не пойдете?

— Кристофер, — он чуть пожал плечами, и в его голосе впервые за последний час мелькнула усталость, которую он обычно прятал. — Я уже стар для этого канкана. Шум, музыка, девушки в этих ваших ушах… Я буду чувствовать себя там как ископаемый диназавр в музее естественной истории. Лучше я сегодня посижу у камина с Ребеккой, выпью рюмку шерри, послушаю Менухина по радио и лягу спать в десять.

— Жалко. Я собирался раздать новогодние премии прямо там, на крыше. Под фейерверк. Но раз вы не идёте…

Я отсчитал двадцать стодолларовых. Ровно. Сложил пополам, вложил в чистый белый конверт, который лежал рядом в сейфе для именно таких случаев. Заклеил. Подвинул через стол.

— С наступающими, Аарон. Вам и Ребекке.

Он посмотрел на конверт. Потом — на меня. Не открыл. Не пересчитал. Просто взял двумя пальцами за угол и аккуратно убрал во внутренний карман пиджака, к сердцу. Поправил отворот.

— Спасибо, Кристфер. Очень кстати. Ребекка хотела съездить весной в Майами, к сестре.

— Передавайте супруге привет. И — по почте бьём в понедельник.

— С обеих рук, — кивнул он, поднялся, взял портфель. У дверей задержался на секунду. — Кристофер, я тридцать лет в этом ремесле. И за тридцать лет я ни разу не видел, чтобы кому-то удалось так быстро испугать одновременно почту, суды, Херста. Это, честно говоря, достижение.

— Это не я, Аарон. Это блондинка на красном бархате.