Ещё месяц назад Голливуд смотрел на меня как на какое-то отребье — взявшееся ниоткуда, печатающее голую Монро. Сейчас — меня зовут в свои дома самые влиятельные люди индустрии. Приглашают с моими девушками, с униформой, со всей атрибутикой «Ловеласа». То есть они хотят, чтобы на их рождественских вечеринках среди их гостей разгуливали зайки. Чтобы «Ловелас» украшал их приёмы. Чтобы все их знаменитые гости смогли на следующий день за обедом вскользь бросить друзьям: «Вчера у Джека Уорнера были кролики Миллера. Очаровательные девушки».

Это и есть признание. Это и есть пропуск в высшую лигу.

Я потёр руки. Гвидо повернулся ко мне:

— Что случилось, босс?

— Рождественское чудо, Гвидо, мы только что получили ключ от города.

— Ключ?

— Я объясню позже. Но если коротко — Голливуд взял нас в свою постель. Со всеми вытекающими.

— Это хорошо?

— Это просто замечательно.

Я дошёл до последнего конверта. Этот лежал в самом низу пачки, и Долли даже не положила его со всеми — он был засунут в отдельный прозрачный пакетик с запиской её почерком: «Кит, это пришло сегодня с курьером. Курьер сказал — лично. Я не открывала».

Конверт был дорогой — не канцелярский, а настоящий, из плотной кремовой бумаги с водяными знаками. На клапане сзади красовалась монограмма — изящная, стилизованная «H. H.», выполненная в золотой тиснёной прессе.

Я открыл конверт, и из него выпало приглашение — на картоне цвета слоновой кости, с гравированным текстом.

Мистер Говард Р. Хьюз приглашает мистера Кристофера Миллера на приватный рождественский приём вечером 23 декабря в 20:00 Резиденция: Беверли-Хиллз, Бенедикт-Каньон Приглашение на трех персон.

А внизу, от руки, синими чернилами — знакомым рваным почерком, который я видел всего один раз в жизни:

Кит, помню о тебе. Твой взлёт меня не удивляет — я его ждал. Будь у меня 23-го. Есть разговор. Г. Х.

Турбулентность за бортом закончилась. Самолёт выровнялся. Небо за иллюминатором начало темнеть — мы летели на восток, и ночь на нас накатывала быстрее, чем обычно.

Я смотрел на карточку от Говарда Хьюза и чувствовал, как в груди у меня поднимается то особое, ровное, тихое тепло, которое приходит не от виски и не от женщин, а от понимания — вот оно, вот тот самый момент, когда всё складывается. Когда все кусочки пазла наконец-то начинают совпадать по форме и по цвету.

Богатейший человек Америки. Авиационный магнат, кинопродюсер, инженер, эксцентрик, затворник. Человек, который однажды разбился на своём собственном прототипе самолёта в Беверли-Хиллз и выжил. Человек, у которого своя студия — RKO. Человек, у которого контакты в ФБР, в Пентагоне, в аэрокосмической промышленности, в нефтянке, в банках.

И этот человек пишет мне «помню о тебе». А уж как я помню о нем… Один боулинг девушками в коридоре отеля чего стоил!

Я убрал все приглашения обратно в портфель. Оставил себе только карточку Хьюза — переложил её во внутренний карман пиджака, туда же, где лежали номера Монро и телефончик Анжелины. Архив пополнился.

— Гвидо, — сказал я. — Мы с тобой, конечно, летим в Новый Орлеан за деньгами. Если найдём — отлично. Если нет — тоже не катастрофа. Отдохнем, прошвырнемся по тамошним клубам.

— А если найдём?

— Тогда у «Ловеласа» с января начинается совсем другая жизнь. И все эти приглашения из голливудских дворцов, — я похлопал себя по портфелю, — станут просто вежливыми открытками. Не они нас, а мы их будем приглашать. И они будут бежать к нам, теряя штаны.

— А если не найдём?

— Если не найдём — будем выкручиваться другими способами. У меня их ещё полдюжины в запасе.

Итальянец хмыкнул и закрыл глаза. Через минуту я услышал его ровное, глубокое дыхание — Гвидо заснул. Уважаю в людях это качество: умение засыпать в самолёте, в машине, в любом неудобном месте, за пять секунд. Это значит, что человек спокоен с самим собой и со своей жизнью.

Разобравшись с письмами, я перешел к смете и бизнес-плану по серфам. Пора было вникнуть в цифры и принять решения.

Переговоры с Гудманом прошли удачнее, чем я рассчитывал. Сол оказался именно таким, каким я его запомнил по первой встрече в Сан-Франциско — основательным, молчаливым, с ладонями-тисками и упрямым калифорнийским лбом. Сели мы в переговорной вчетвером: я, Сол, Китти с финансовыми выкладками и Ларри, которому придется тянуть и это направление тоже. Просидели до часу ночи, выпили три чайника кофе и прикончили почти весь поднос сэндвичей, который прислали из соседней закусочной. Зато вышли оттуда уже партнёрами. В основе договорённости — учреждение отдельной компании под рабочим названием «Goodman-Miller Boards, Inc.», с регистрацией в Делавэре — минимальные налоги, удобное корпоративное право. Это придумала Китти. Производство Сола планировалось на старой промышленной площадке в Сан-Франциско — в районе Хантерс-Пойнт, где она нащел цех площадью около восьмисот квадратных футов, с сушилкой, покрасочной и небольшим стеллажным складом. Расширять его мы договорились сразу — дополнительные три тысячи квадратных футов в соседнем здании, Сол уже вёл переговоры с владельцем, аренда обходилась в триста пятьдесят долларов в месяц. Немного по моим нынешним оборотом.

Доли мы распределили так: шестьдесят процентов — у меня, сорок — у Сола. Я принёс в проект основной капитал плюс брендинг, дистрибуцию через сеть «Ловеласа» и рекламу в журнале, он — технологию, оборудование, ноу-хау и личное имя мастера. Сол сначала хмурил брови, но когда я ему объяснил, что реклама его досок на развороте «Ловеласа» стоит по нашим прайсовым ценам полторы тысячи долларов за одну публикацию, и что он будет получать такую рекламу бесплатно в каждом втором номере — сразу подобрел и все подписал. Директором производства стал сам Сол. Небольшие доли я выделил Китти и Ларри. Они должны были курировать финансы и продажи.

Цифры получались внушительные, но подъёмные. Общие инвестиции в запуск — сорок две тысячи долларов. Из них: оборудование и расширение цеха — восемнадцать тысяч; закупка материалов девять тысяч; зарплаты пяти рабочих на полугодие (четверо плотников-мастеров плюс двое помощников) — около одиннадцати тысяч; реклама, упаковка, логистика — четыре тысячи. Из этих сорока двух Сол вкладывал тринадцать — то, что у него уже было в оборудовании и запасах. Я вносил остаток. Двадцать девять тысяч. Плюс-минус.

Продавать доски мы планировали по восемьдесят девять долларов за штуку — это средний сегмент. Производственная себестоимость с материалами, зарплатой и амортизацией выходила в районе тридцати двух долларов на одну доску. Маржа — пятьдесят семь долларов с каждой. Весьма прилично. На тираж в триста досок за первый квартал это давало валовый доход в двадцать шесть тысяч семьсот. Если удастся продать все триста — мы отбиваем почти половину моих вложений за три месяца.

А я рассчитывал, что продадим. Потому что у меня был один козырь, который Сол пока ещё не вполне оценил.

Козырь назывался «Ловелас».

Ларри уже разработал — точнее, сделал первые наброски — двух разворотов для рекламы в третьем номере журнала. Первый разворот — девушка в купальнике на пляже Малибу, с доской работы Сола, позолоченный закат, подпись: «Goodman-Miller. Сделано для тех, кто умеет кататься». Второй — мужчина в белых брюках и расстегнутой рубашке на веранде у океана, рядом прислонена доска, на заднем плане — две девушки в откровенных купальниках, спиной. Подпись: «После волн — свои маленькие удовольствия».

Плюс — и это то, на чём Сол чуть не задохнулся, когда я ему в переговорной показал таблицу, — я намеревался включить минимум одну зайку на каждую рекламную фотосессию. Шерил или Камилла на доске — это уже не реклама доски, это реклама образа жизни. А образ жизни продаётся в двадцать раз дороже железки.

Я листал страницы дальше. Вторая таблица — план продаж на год. Первый квартал — триста досок. Второй — пятьсот. Третий — восемьсот. Четвёртый — тысяча. К концу первого года — совокупный объём продаж двести тридцать пять тысяч долларов, чистая прибыль после налогов, зарплат и амортизации — около сорока семи тысяч. Это были мои ожидания. Сол, кстати, считал, что продадим меньше — тысяч на сто восемьдесят от силы.

Третья страница — самая мной любимая. Перспективы на два-три года. При удачной раскрутке и при правильном позиционировании «Goodman-Miller Boards» могли стать если не лидером, то одним из трёх крупнейших игроков на западном побережье. Доля рынка досок для сёрфинга в Калифорнии — около трёх миллионов долларов в год. По моим прикидкам — через пару лет она должна удвоиться. Пляжная культура все больше проникает в массы, особенно популярна доска у молодежи.

Тут конечно, можно все ускорить. Например, написать сценарий фильма «На гребне волны». Примерный сюжет я помнил — молодой полицейский, подруга серферша, грабители банков с философией свободы… Тоже отъявленные серферы. В сам фильм поместить продакт-плейсмент новых досок от Гудман-Миллера. И дело в кармане. Получается, что мне есть о чем поговорить с голливудскими продюсерами на рождественских вечеринках.

А дальше можно замахнуться и на плавки, и на купальники, и на солнечные очки. Весь «пляжный образ жизни». Я-то знал, куда Калифорния идёт в следующие двадцать лет… Бич-бойс, Биг-Сур, Малибу как икона стиля, Брайан Уилсон, Эндлесс-саммер. Это все уже начинало прорастать, но пока робко. А мы с Солом как раз и ляжем под этот тренд — и не просто ляжем, а возглавим.

* * *

Анжелина в последний раз прошла мимо меня — уже мягким полушагом, потому что салон засыпал, и лампы приглушили. Она посмотрела на меня как-то странно, потом показала глазами в конец самолета. И пошла туда, вновь выписывая восьмерки свои тугим задом.

Этот взгляд не спутаешь ни с чем. В нем не было дежурной вежливости «Pan Am», в нем был чистый, концентрированный вызов.

Девушка скрылась за тяжелой занавеской, а я остался сидеть, чувствуя, как внутри начинает туго натягиваться невидимая струна.

Я знал, что стюардессы сейчас — это элита, богини неба, за которыми охотятся все холостяки побережья. И сейчас одна из этих богинь только что стрельнула в меня глазами и не просто так. Я выждал пару минут. В салоне «Дугласа» царил полумрак. Монотонный гул турбин действовал на пассажиров как колыбельная: кто-то спал, натянув плед до подбородка, кто-то дремал с открытым ртом, выронив газету. Мой сосед по ряду вообще храпел так, будто пытался перекричать двигатели. За нами никто не следил. Весь мир остался там, внизу, крошечными огоньками под слоем облаков.

Я встал и с наслаждением потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Тело требовало разрядки — слишком много встреч, слишком много цифр в голове за последние дни. Пора было переключиться на что-то более… осязаемое. И упругое.

Я пошел по проходу, стараясь ступать бесшумно. Мягкий ковролин скрадывал шаги. Занавеска в хвосте самолета отделяла мир сонных пассажиров от «кухни» бортпроводников. Если там никого, если остальные стюардессы сейчас в голове самолета или отдыхают в своем отсеке… значит, я всё понял правильно.

Я отодвинул плотную ткань.

Там была только она. Анжелина возилась у стойки с напитками, наклонившись и повернувшись ко мне спиной. Боже, какая у нее была фигура. Форменная юбка-карандаш сидела на ней так плотно, что подчеркивала каждый изгиб, каждый сантиметр ее натренированных ног. Свет падал сверху, выделяя светлый пушок на ее обнаженной шее — там, где заканчивалась аккуратная укладка и начинался воротничок блузки. Она была идеальна в своем сосредоточенном молчании.

Я не стал давать о себе знать кашлем или словами. Просто шагнул вперед и рывком задернул занавеску, отрезая нас от остального мира окончательно. В ту же секунду я прихватил ее сзади, обхватив руками за талию и прижав к себе попой. У меня уже встал и девушка явно чувствовала.

Она тихо ахнула, но звук утонул в гуле двигателей. Анжелина резко обернулась в моих руках, ее дыхание участилось. Глаза были затуманены — не то страхом, не то предвкушением. Она уперлась ладонями мне в грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но я только плотнее прижал ее к перегородке.

— Кристофер, что вы… — выдохнула она.

Я не ответил. Слова были лишними. Я наклонился, пытаясь поймать ее губы, но она уклонилась, резко повернув голову в сторону. И этим движением она сама, невольно, подставила мне свою шею. Я впился поцелуем в эту нежную, пахнущую дорогим парфюмом кожу прямо под ухом.

Анжелина вздрогнула всем телом. Ее сопротивление в миг превратилось в дрожь. Мы молчали. Слышно было только, как свистит воздух в системе вентиляции и как тяжело, с присвистом, она дышит. Мои руки скользнули ниже, на бедра, сминая ткань юбки. Я снова нашел ее губы, и на этот раз она не отстранилась.

Поцелуй был долгим, жадным, с той самой «игрой языков», от которой просыпаются бабочки в животе и ниже. Я почувствовал, как она сдается, как ее руки перестают отталкивать меня и вместо этого вцепляются в мои плечи. Я осмелел. Рука нырнула под подол юбки, ладонь обожгло жаром кожи. Я повел пальцами вверх — туда, где мягкий нейлон чулок заканчивался кружевной каймой подвязок.

Тут она словно очнулась. Анжелина снова уперлась руками мне в грудь, ее глаза расширились.

— Нет… Пожалуйста, остановись, — прошептала она, лихорадочно оглядываясь на занавеску. — Нас застанут… Если кто-то зайдет, я потеряю работу! Это же «Pan Am», нас за такое…

Она не договорила. Я перехватил ее руку и потащил за собой. Прямо здесь, в метре от нас, была дверь в туалетную кабинку.

Мы ввалились внутрь, и я тут же запер замок. Теснота была запредельная, но в этом и был весь кайф. Я резко развернул ее к себе спиной, она сама поняла, что нужно делать — развернулась, уперлась руками в холодную металлическую стену и оттопырила зад.

Я не стал тратить время на прелюдии. Задрал ее юбку до талии, рывком спустил кружевные трусики, расстегнул ширинку и вошел в нее резко, до упора. Анжелина закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Там было так горячо и мокро, что никакая подготовка была уже не нужна. Мои пальцы впились в ее бедра, дернули на себя. Анжелина пыталась не стонать, я слышал, как скрипят ее зубы. Тело стюшки содрогалось в такт моим движениям, амплитуда нарастала.

Одной рукой она нащупала мою руку на своем бедре и вцепилась в нее, как в спасательный круг. Ее финиш наступил буквально через минуту — стремительный, как пике самолета. Анжелина обмякла, ее вторая рука соскользнула со стены, и она едва не рухнула вниз, но я удержал ее за талию, продолжая держать ритм.

Через несколько секунд меня самого накрыло волной. Я успел среагировать — вынул в последний момент, и всё закончилось прямо на металлический пол рядом с унитазом.

Мы стояли так пару минут, просто пытаясь отдышаться. В кабинке было жарко, как в сауне. И пахло… да, сексом. Анжелина медленно выпрямилась, ее лицо раскраснелось, глаза сияли. Она молча достала пачку бумажных салфеток из держателя на стене, опустилась на колени и аккуратно убрала всё с пола. Секунда — и улики исчезли в мусоросборнике.

— Боже… — тихо прошептала она, поправляя юбку и прислушиваясь к звукам за дверью. — У меня никогда такого не было в жизни. Прямо в полете… Кристофер, ты сумасшедший.

Я усмехнулся, глядя на нее в тесном зеркале. Где-то я уже это слышал про сумасшедшего.

— Добро пожаловать в «Mile High Club», дорогуша.

Девушка замерла, поправляя пилотку, которая каким-то чудом всё еще держалась на ее волосах.

— Что это за клуб? — поинтересовалась она, подозрительно прищурившись.

— Это закрытый клуб для тех, кто занимался сексом в самолете на высоте более одной мили — я застегнул ширинку, стер следы помады, глядя в зеркало над умывальником — Считай, что ты только что получила золотое членство. Карточку клуба пришлем по почте.

Под тихий смех девушки, я осторожно приоткрыл дверцу туалета на пару сантиметров. В узкую щелку было видно, что за занавеской по-прежнему тишина. Я подмигнул Анжелине и быстро вышел в «кухонный» отсек. Сделал вид, что просто выходил из уборной. Когда я уже отодвигал занавеску, чтобы вернуться в салон, за моей спиной раздался характерный резкий звук смываемого унитаза.

Я прошел на свое место с абсолютно невозмутимым видом, сел в кресло и закрыл глаза. На губах всё еще чувствовался вкус ее помады, а в ушах стоял гул моторов, который теперь казался мне лучшей музыкой на свете.