— Тебе мать звонила!

Я хмуро посмотрел на затюканную Долли, окончательно решил нанять ей помощницу. Черт с ними, с расходами, деньги будут. Секретарша передала мне новый номер телефона семьи с просьбой позвонить. Понятно. Увидели меня в эфире NBC, нашли контакты офиса издательства в «Желтых страницах».

— Что такой мрачный, Кит? — поинтересовалась Долли с мягкой улыбкой — У тебя на этаже аж 4 зайки теперь живут. Неужели не могли тебя развлечь ночью?

— Смогли. И даже не раз — вяло похвастался я. Особенно старалась Кристи. Оформили ее в штат быстро, выдали униформу, девочки помогли все подшить, подтянуть. И надо сказать, выглядела она в ней сногсшибательно. Корсет из чёрного атласа, обтягивающий так, что грудь буквально выстреливала из декольте. Белые манжеты на запястьях, белая бабочка на шее, пушистый хвостик сзади и — самое главное — шелковистые длинные уши на ободке, идеально ложившиеся на её платиновые локоны. Чулки в сеточку, высокие шпильки.

Почти сразу мы устроили «кастинг» в спальне.

Она сама расстегнула ширинку моих брюк, сама достала член, сама опустилась сверху, сдвинув ткань внизу корсета. Трусиков там, естественно, не было.

Сначала Кристи была лицом ко мне, бабочка на её шее смешно ездила по шее туда-сюда в такт её движениям, а уши на ободке подпрыгивали — вверх-вниз, вверх-вниз, — как у настоящего кролика. Это было забавно и возбуждающе. Потом я ее повернул спиной к себе, положил ладони на аппетитную попку, сильно сжал ягодицы. Задал темп.

Кристи потекла так, что послышалось натуральное хлюпанье. А еще громко и протяжно застонала — до этого она видимо, стеснялась и сдерживалась. Да так сильно, что у спальню на шум заглянула Шерил. Тоже в костюме зайки.

— Ого, да вы тут развлекаетесь!

— Заходи! — кивнул я — Приголублю тебя следующей.

Близняшка облизала накрашенные губы, оглянулась. Потом быстро прошмыгнула к нам в спальню. Опустилась на колени перед стонущей Кристи, сдвинула ткань корсета на груди, лизнула ей сосок. Та шокированная попыталась остановиться, но я не дал.

— Я еще никогда так… постойте…

Ага, вот прямо так я и дал ей остановиться! Легко приподнял, опустил на 4 точки на кровати. Еще больше ускорился. Теперь уже было не хлюпание, а настоящие шлепки моих бедер об ее попку. Шерил же встала, начала меня целовать, лаская свою грудь. Которая тоже вывалилась из декольте на всеобщее обозрение.

Тройничок получилось что надо!

* * *

— Кит! Кит?

Долли щёлкала пальцами перед моими глазами, и я медленно, будто из-под воды, всплывал обратно к стойке ресепшена.

— Ты меня слышишь вообще?

Секретарша привстала, заглянула в лицо.

— После этого ужасного эфира, ты какой-то странный стал.

Я потёр лицо ладонями.

— Снился кошмар, — сказал я. — Всю ночь.

— Какой кошмар?

— Да этот ад с котлами, что мне обещал звонивший.

Но кошмар и правда был знатный. Он начался сразу после того, как я ублажил девушек и отпустил их по своим спальням. Думал, тройничок меня успокоит, засну, как младнец, а вышло все наоборот. Я ведь, чёрт побери, и сам понимал, что всё очень серьёзно. Гарроуэй, человек умный и опытный, после эфира лично подошёл ко мне за кулисами, увёл в свой кабинет и сказал прямо:

— Кристофер, мне это не нравится. Совсем не нравится. Такие угрозы в прямом эфире — это не журналистика, это рядом с криминалом. Я сейчас позвоню своему приятелю в нью-йоркское отделение ФБР. Пусть пробьют этот номер.

Он позвонил при мне. Попросил какого-то «Джека» отследить звонок. Через сорок минут тот перезвонил, и Гарроуэй, прикрыв трубку ладонью, сообщил мне:

— Кит, это был таксофон. В Брентвуде. Это не случайный зритель.

Ну спасибо, теперь буду ждать, когда эти фанатики осуществят свой приговор. Даже клочок бумаги с телефоном, что мне сунула Монро на прощание не успокоила. Хотя должен был! Ведь там помимо номера была подпись «набери мне».

И вот что мне приснилось после заек.

Я стоял в какой-то огромной, плохо освещённой пещере. Под ногами — горячий камень. Вокруг — чад, пар, запах серы. Вдали, в тумане, стояли ряды котлов. Огромные, каменные, закопчённые, с кипящей жижей внутри. Над каждым котлом возвышался скелет на постаменте с табличкой. Я прищурился: на ближайшей было написано «Воры». На соседней — «Убийцы». Ещё дальше — «Клеветники», «Лжесвидетели», «Скупцы».

Грешники в котлах варились молча. Только иногда какой-нибудь высовывал руку — и черт, стоявший рядом, вооружённый длинным багром, аккуратно, без эмоций, толкал его обратно.

Потом я шёл между котлами, как турист в музее. Ноги меня несли сами собой, никакой охраны, сопровождения. И вот, наконец, самый большой котел, стоявшему в собственной нише. Над ним висела табличка, на которой витиеватыми готическими буквами было выведено: «РАЗВРАТНИКИ».

Я заглянул внутрь.

И вот тут, надо отдать должное моему подсознанию, оно придумало кое-что действительно изысканное.

Внутри не было ни огня, ни кипятка. Котёл был заполнен холодной прозрачной водой. По поверхности плавали красивые обнажённые женщины — дюжина, как минимум, — все разные, все восхитительные, все с приветливыми улыбками. Рыжие, брюнетки, блондинки… В воде до шеи стояли грешники. Голые мужики. Лица у них были страдальческие.

— А в чём мучение? — осторожно поинтересовался я вслух. Мне никто не ответил, но скоро стало все ясно.

Один из грешников внизу протянул руку к ближайшей женщине. Та улыбнулась, поманила его пальцем. Он подплыл. Она обняла его за шею, поцеловала. Они начали ласкать друг друга и, вдруг она… исчезла. Растворилась в воздухе. Грешник остался стоять в воде с выражением бесконечного разочарования на лице.

Через секунду из тумана появилась ещё одна. Ещё красивее. Грешник снова потянулся. Она снова растворилась.

Я присмотрелся. И узнал в одном из грешников — себя, ещё с кремлёвских времён, замминистра. Рядом — ещё себя, старшеклассником. Ещё — себя с первой женой. Ещё — себя с журналисткой из «Ведомостей», с которой у меня случился короткий роман в девяностых.

Это всё были я. Разных возрастов. В одном котле.

И тут из тумана вышла Она.

Мэрилин Монро. В том самом белом платье из «Семилетнего зуда», которое через три года поднимет ветер из вентиляционной решётки метро. Только у неё из-за плеч росли крылья — огромные, серебристые, ангельские. И она шла ко мне, покачиваясь, с той самой своей улыбкой.

— Кит, — сказала она своим грудным голосом. — Пойдём со мной. Я покажу тебе, где у нас тут самое интересное.

Я хотел шагнуть к ней — но не смог. Ноги приросли к полу. Мэрилин протянула ко мне руку. Коснулась моей щеки.

— Что же ты не идешь? — прошептала она. А мои ноги уже шли к котлу. Сами.

И вот тут я, слава богу, проснулся. В холодном поту.

Поотжимался прогоняя прочь кошмар, сходил в душ, долго стоял под холодной струёй. И только потом мне удалось окончательно стряхнуть этот сон. Но он всё ещё сидел где-то в затылке.

Вот это все я и попытался пересказать Долли, не особенно заботясь о связности.

Долли слушала меня, открыв рот. Когда я закончил, она перекрестилась на католический манер. Слева направо.

— Кит, сходи к священнику.

— Я атеист.

— Неверующие не видят таких снов.

— Значит, я нетипичный атеист.

Она покачала головой и, возвращаясь к деловому тону, сообщила:

— Кит, к тебе пришёл Сол Гудман. Он в переговорной. Прилетел из Фриско.

Я замер. Потом не выдержал и расхохотался, так, что кошмар наконец отступил окончательно.

— Так он Гудман⁈

— Да. А что?

— Долли, ничего. Просто фамилия… напомнила одного ушлого адвоката. Такой и от адских мук может отмазать.

Ага, из сериала «Во все тяжкие». Я хохотал ещё с полминуты, вытирая слёзы. Долли смотрела на меня с нарастающим беспокойством — видимо, прикидывая, не пора ли действительно вызвать священника. Или психиатра. А может и обоих.

* * *

Я вышел из центрального холла, зашагал по коридору в сторону переговорной. И почти тут же столкнулся с Ларри.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, держа в руках большую папку с документами и с видом человека, у которого в жизни недавно случилось нечто не очень хорошее. Плечи опущены, лицо бледное, под глазами залегли тени. Обычно живчик Ларри — шутник, балагур, вечный ухажёр — сегодня выглядел как его собственная тень.

— Ну? — я остановился рядом. — Ты чего такой?

Парень вздрогнул, поднял на меня глаза. И промолчал.

Я всё понял.

— А. Понятно. К Кристи ревнуешь.

Ларри молча кивнул.

— И ты увидел её в коридоре в новом костюме.

— Угу.

— И сразу защемило.

— Кит…

— Слушай, — я прищурился. — Ты же сам мне говорил, что вы расстались месяц назад. Что она тебе все нервы вытрепала.

Ларри отвёл глаза. Посмотрел на свою папку. Поправил очки.

— Да, я говорил. Но неделю назад у нас с ней было…

— И?

— Кит, я, кажется, всё ещё её люблю.

Пиздостралец…

Я вздохнул. Мы оба замолчали на секунду.

— Ты втрескался в эту стерву, — сказал я. — Признай.

— Да.

— После всего.

— Да.

— И после того, как она тебе сказала: «Ты жалкий».

— Ну ты-то откуда знаешь?

— Ты сам мне рассказывал.

Ларри вздохнул так глубоко:

— Ну втрескался. И что мне теперь, застрелиться?

— Не надо стреляться, — я положил руку ему на плечо. — Слушай сюда, Ларри. Ты просто не понимаешь одной очень простой вещи. Кристи совершила классический обезьяний прыжок. И это она во всём виновата, а не ты.

Ларри поднял на меня непонимающие глаза.

— Какой прыжок?

— Обезьяний.

— Кит, ты головой сейчас ударился? Какая обезьяна?

— Смотри сюда. В джунглях обезьяна никогда не разжимает пальцы на старой ветке, пока вторая рука не обхватит плотно новую. Понял?

— Понял, — осторожно кивнул Ларри.

— У людей почти то же самое. Особенно у женщин. Эволюция так устроила — уйти в никуда, в пустоту, без подстраховки, для женщины страшно. Ей нужен ресурс, ей нужна защита, ей нужна стабильность. Поэтому женщина почти никогда не уходит «в никуда». Она уходит «к кому-то».

Ларри задумался.

— И этот «кто-то» ты?

— Весь наш Ловелас. Жизнь в пентхаусе, деньги на платья, вечеринки, рестораны…

— То есть то, что не нашла со мной?

— Скорее всего.

— Но она ничего об этом не говорила!

— А зачем ей говорить? Представь себе: она встречается с тобой, у неё всё хорошо, внимание, забота. И тут на горизонте появляется вариант получше. Или просто — свежее. Что она делает? Правильно — она начинает «тест-драйв». Присматривается. Это не мы блондинок на пляже тогда трахнули. А они нас! И проверили…

— То есть она уже одной рукой отпускала старую ветку.

— А другой уже держалась за новую. Ты быстро соображаешь.

Ларри вздохнул. Почесал затылок.

— Кит, но ведь она мне говорила, что любит меня. Ещё за неделю до того, как ушла в зайки. Она мне это говорила лёжа рядом со мной ночью.

— Это не вранье в чистом виде. Это защитный механизм. Вот смотри: ни одна нормальная женщина не хочет чувствовать себя плохим человеком. Ни одна. Если она уходит к другому — ей нужен «моральный костыль». Ей нужна версия событий, в которой она — не предатель, а жертва обстоятельств. Понимаешь?

— Не очень.

— Объясняю. Что она тебе сказала, когда рвала с тобой? Дословно. Припомни.

Ларри напряг память.

— Она сказала, что я «изменился». Что я «перестал её слышать». Что я «не давал ей достаточно любви».

— Бинго.

— Чего «бинго»?

— Это стандартный набор. Все эти слова — «изменился», «перестал слышать», «не давал любви» — они специально размытые. Их невозможно ни опровергнуть, ни подтвердить. Но они делают своё дело. Они превращают её уход из расчётливого перехода к другому мужчине — в якобы неизбежное освобождение от тебя, который, дескать, сам её до этого довёл.

— То есть она сваливает на меня.

— Именно. И самое неприятное — часть этих обвинений может быть даже правдой. В любых долгих отношениях есть усталость, невнимательность, косяки. Но в нормальной паре это повод для разговора. А в ситуации выхода — это повод для обвинительного досье. Улавливаешь разницу?

Парень молчал.

— Ларри, — я продолжил, глядя ему прямо в глаза. — Вот тебе главная, самая неприятная правда. Прошлые заслуги не всегда защищают от будущей замены. Ты можешь годами быть идеальным парнем — вкладываться, заботиться, прощать её истерики, возить её к маме на выходные, покупать ей дурацкие шляпки и туфли за двадцать долларов. Но если в её поле зрения однажды появляется мужчина, который кажется ей более выгодным — более сильным, более статусным, более свежим, — вся твоя история вдруг перестаёт быть преимуществом.

— То есть она меня променяла.

— Она не «променяла». Для неё это не так выглядело. Для неё это — плавный безопасный транзит. Она так это воспринимает. Ты ей был нужен до тех пор, пока была полезна твоя ветка. Потом появилась новая ветка — и она на неё прыгнула. Без драмы, без страданий, без бессонных ночей.

Ларри закрыл глаза.

— Господи, Кит. Ты же понимаешь, что и от тебя она может прыгнуть дальше?

— Конечно, понимаю. Но я же не влюбляюсь в своих заек и не привязываюсь к ним. Я их просто… коллекционирую. Как марки.

Ларри смотрел на меня с таким выражением, будто я только что открыл ему новую физику.

— Короче, она стоит мизинца твоего. Женщина, которая прыгает по веткам, — она не умеет быть благодарной за то, что её держали. Она умеет только перехватываться. Ты виноват. Это природа такая.

Ларри долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Понял. Наверное, понял.

— Ладно, иди найди Китти и приходите оба в переговорную. Там меня ждёт Сол Гудман из Сан-Франциско — ну, тот, что доски делает. У меня к вам обоим разговор.

— Какой? — Ларри, наконец, оторвался от своего горестного потолка и посмотрел на меня уже осмысленно.

— Будем открывать новый бизнес.

— Какой новый бизнес? Да и зачем? — Ларри даже оживился. — С журналом же всё отлично. Ты видел цифры подписчиков? Двадцать шесть тысяч человек!

— Пока не победим почтовую службу — покачал я головой — В них особого толка нет.

— Продажи летят, допечатки не успевают — не сдавался парень — Брэдли прислал первый транш. Ты в курсе?

— В курсе ли я? Да я эти деньги выбил! Но подумай вот о чем. А если журнал всё-таки закроют?

Ларри замер.

— Кит, ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Ты вчерашний эфир слушал?

— Слушал. Ужас, конечно.

— Это был подготовленный звонок. Из таксофона в Брентвуде. Кто-то специально ехал в черте куда, чтобы позвонить нам в прямой эфир с угрозами. Понимаешь, что это значит?

— Значит, у тебя есть серьезные враги.

— Поэтому — запасной аэродром. И не один.

Я порвал бумажку с телефоном семейства Миллеров, выкинул ее в мусорку. Не дай бог еще и их подставить.