Монро сидела напротив — такая близкая, что я чувствовал запах её духов: что-то сладкое, тёплое, с ноткой чего-то цветочного, — и смотрела на меня так, будто ждала ответной реплики. Что я начну оправдываться, может просить прощения. Ага, жди.

— Дорогуша, — пожал плечами я, — знаешь, какая штука. Твой жених, конечно, ревнивец от бога, но сломанная рука у лучшего бейсболиста Америки — это скандал национального масштаба. Если хоть одно издание пронюхает про это до конца дня — нам с тобой обоим будет весело, но очень по-разному. Тебе обратно вспомнят всю фотосессию на красном бархате и это уже не будет сочувствие к молодой девушке, которая «оступилась». В этот раз отмазаться будет сильно сложнее.

— Зачем вообще было ломать ему руку⁉

— Он упал неудачно после нашей стычки. На прямую руку.

— Позвоню ему

Мэрилин подошла к телефону, набрала номер. Приложила руку к телефону, начала тихо что-то говорить. Потом выслушала ответную реплику — скорее всего оправдания Джо — уже без шифрования начала его отчитывать. Громко, со злостью.

Мне стало скучно. У «богини» все как у всех. Семейная жизнь еще не началась, а уже жопа с отношениями.

Я от скуки принялся крутить трость в руках, потом кончиком приподнял слегка подол стоящей ко мне спиной актрисы. Медленно, по дюйму. Почти дошел до трусиков, но она что-то почувствовала, резко обернулась. Сделала квадратные глаза, сбила прочь трость, пригладила подол.

Рисковал ли я? Да, и сильно. Сейчас влупит мне по морде лица и конец эфиру. Но одновременно я понимал, что такую женщину можно завоевать только одним. Посадив ее на эмоциональные качели. Я приготовился к скандалу, но его не случилось.

Мэрилин покрутила пальцем у виска. При этом не прекращая отчитывать Джо и выбивая из него обещание, что никто ничего не узнает, все будет шито-крыто. Я заметил, что ушки то у нее покраснели! Работает…

Закончив общаться, актриса внимательно на меня посмотрела. Потом повесила трубку, щёлкнула замочком на маленькой белой сумочке из крокодиловой кожи — извлекла оттуда плоскую серебряную фляжку. Небольшую, дюймов пять в длину, с выгравированной монограммой «ММ».

— У меня тут есть коньяк, — сказала она заговорщически. — Арманьяк, если быть точной. Сорокалетний. Мне подарил один продюсер, который надеялся, что я буду с ним добрее, чем я была на самом деле. Давай выпьем по чуть-чуть.

Я посмотрел на часы. До эфира — пятнадцать минут.

— Давай, — согласился я. — В конце концов, ты мне только что организовала покушение. Я заслужил.

— Кит! Я же объяснила!

— Знаю, знаю. Шучу.

Она открутила крышечку, плеснула в неё на донышко — получилась маленькая, игрушечная рюмка на десять грамм, не больше. Протянула мне.

— Дамы вперёд, — сказал я.

— Ну уж нет. Я потом, из той же крышечки. Так романтичнее.

Я выпил. Коньяк был действительно хорош — мягкий, тёплый, с тем самым древесным привкусом, который сорокалетний арманьяк приобретает в дубовых бочках где-то в гасконской глубинке. По телу пошло приятное тепло. Монро ловко налила вторую порцию — себе — и опрокинула её с той невозмутимой сноровкой, которой в Голливуде владела, похоже, каждая актриса старше двадцати.

— Хорошо идёт, — выдохнула она.

— Очень.

Напряжение между нами как-то сразу ослабло. Не то чтобы исчезло — скорее переехало из разряда «сейчас я тебя обманываю» в разряд «давай-ка мы оба сделаем вид, что ничего не было».

Монро разлила еще по одной, мы выпили. Потом закрыла фляжку, убрала обратно в сумочку. Поправила платиновый локон, выбившийся из причёски. И вдруг хихикнула — тихо, глубоким грудным смехом, от которого задрожали жемчужные серьги в её ушах.

— Кит, хочешь, расскажу смешную историю?

— Давай.

— Это было пару месяцев назад. Мы только начали встречаться, и Джо решил познакомить меня со своими родителями. У него большая итальянская семья, родом из Сицилии, вся осела в Сан-Франциско — отец, мать, братья, сёстры, тётушки, дядюшки… Короче, целая деревня. Но в тот раз были только родители. Небольшой ужин, знакомство, всё чинно-благородно.

Я откинулся в кресле. Хорошая история — это как раз то, что нужно перед прямым эфиром. Расслабляет. Как и коньяк.

— Мать приготовила пасту с морепродуктами, потом равиоли домашние — она сама их лепит, для Джо, каждый раз, когда он приезжает, представляешь? Он их обожает. Вино было тосканское, красное, тяжёлое такое. Мы сидели, ели, разговаривали. Я изо всех сил старалась понравиться — знаешь, вся такая воспитанная, скромная, говорю тихим голосом, ем маленькими кусочками. Даже помады поменьше нанесла, чтобы не бесить маму Джо.

— Понимаю.

— И всё шло хорошо. Отец смеётся моим шуткам, мать кивает, Джо сияет. И тут — посередине ужина — мне очень, очень сильно захотелось в туалет.

Я почувствовал, что начинаю улыбаться. В меня начала проникать магия Монро.

— А дом у них такой — старый, двухэтажный. И туалет — он ровно над столовой. На втором этаже. Слышимость в таком доме — как в театре, каждый скрип ступеньки отдаётся эхом.

— О нет, — сказал я.

— О да, — торжественно кивнула Мэрилин. — И вот я иду в туалет, закрываюсь, и меня охватывает паника. Потому что я понимаю: сейчас вся семейка будет слушать.

Я уже смеялся, ещё не зная финала.

— И тогда я включаю воду. В раковине. На полную мощность. Оба крана — и горячий, и холодный. Шум такой, будто Ниагарский водопад прорвало. Под этот водопад я, так сказать, справляю свои дамские дела. Выхожу, спускаюсь. Ужин продолжается. Все мило улыбаются. Мне кажется — пронесло.

— Но…

— Но. На следующий день Джо заходит к отцу в кабинет. И спрашивает, как тому понравилась его новая девушка. Отец — такой типичный итальянский патриарх, седой, в жилете, с толстой сигарой, — отвечает абсолютно серьёзно: «Хорошая девушка, сынок. Умная. Красивая. Только…» — Монро сделала паузу и, очень похоже копируя старческий голос с итальянским акцентом, закончила: — «…только ссыт как полковая лошадь».

Я захохотал. Монро смеялась вместе со мной, запрокинув голову, и в этот момент я понял — она не играет. Она действительно умеет быть смешной и простой, без этих её вечных голливудских интонаций. Где-то внутри этой ходячей мечты всей Америки жила обычная девчонка, которая когда-то училась не обделаться от волнения перед будущей свекровью.

— Боже, — выдавил я, вытирая слёзы, — Мэрилин, ты только это в эфире не расскажи.

— Издеваешься? Джо меня тогда убьёт окончательно. Ему хватит того, что я в журнале голая.

— Ты потрясающе красивая! — я посмотрел прямо в глаза актрисе — Если он этого не понимает — он дурак.

Было необычно наблюдать, как Монро засмущалась, достала косметичку, начала прихорашиваться.

— Ты прямо как какой-то инопланетянин! Представить, что мне лезут под юбку на второй встрече, а я вместо того, чтобы дать пощечину рассказываю, как писала в туалете у жениха…

Ага, я и есть инопланетянин. Из другого времени. Да и планета сильно изменится за 75 лет.

— Позвать гримершу? — поинтересовался я

— Нет. Лучше расскажи откуда ты такой взялся.

— Как и все — пожал плечами я — Из фаллопиевых труб.

Монро засмеялась, опять села напротив меня, нога на ногу.

Мне так нравилась ее улыбка, что я решил усилить:

— У нас тут одна модель снималась в редакции… Пегги.

— Тоже голышом?

— Нет, для рекламы. Снимали для фермера из долины Сан-Хоакин, который платит нам тысячу долларов за то, чтобы его морковь держала в руках красотка в костюме «зайки».

— О, это прекрасно, — оценила Монро.

— Так вот. Пегги пришла на студию. Берни — это наш фотограф, — начинает её фотографировать. Обычно он молчаливый, когда работает, но в этот раз, видимо, чувствует, что Пегги зажимается. И чтобы её расшевелить, начинает болтать. Ни о чём, понимаешь, просто болтает. Погода, мода, книжки то, се… И в какой-то момент он её спрашивает: «Пегги, а тебе нравится Бернард Шоу?»

Я сделал паузу. Монро смотрела на меня, уже предвкушая.

— Пегги кладёт морковку, задумывается. Серьёзно так. И совершенно искренне спрашивает: «А по какому каналу идёт это шоу?»

Монро согнулась в кресле. Её плечи затряслись от беззвучного смеха.

— По какому… каналу… Боже мой…

— А я ей потом говорю, — добавил я с невозмутимым лицом: — «Ты знаешь, Пегги, это шоу идёт уже лет семьдесят, но рейтинги падают».

Актриса снова взорвалась смехом. Боже, ее бы сейчас отфотографировать смеющуюся и пустить в наше портфолио… Ладно, не буду гнать, это плод зреет и рано или поздно упадет в мои руки.

Мы ещё пригубили по маленькой из крышечки от фляжки — уже совсем мирно болтая. Монро поправила помаду, я глянул узел галстука в зеркале. Тепло арманьяка растеклось приятной волной, напряжение от инцидента у входа окончательно рассеялось. Всё-таки хорошая вещь — коньяк. Дипломатическая смазка между народами и полами.

В дверь постучали.

— Мистер Миллер, мисс Монро, — голос ассистентки звучал бодро, — мы готовы. Пройдёмте в студию, пожалуйста.

* * *

Студия оказалась просторной и неожиданно тесной одновременно — метров двадцать пространства, заставленного с трёх сторон огромными камерами на колёсах, софитами, микрофонными штативами. В центре — небольшая сцена с низким полукруглым диваном, двумя креслами и журнальным столиком между ними. На столике — графин с водой, стаканы, пепельница. Да, да, можно курить в эфире, это не запрещается. Сверху нас заливало плотным, тёплым светом от десятков ламп — я сразу понял, почему гримёрша так старалась заматировать моё лицо.

Публика сидела на приподнятых рядах слева — человек семьдесят, все уже аплодировали, пока нас вели к сцене. Какой-то разогрев, очевидно, провели без нас.

Гарроуэй уже сидел в своём кресле — собранный, внимательный, с картонной папочкой на коленях. Увидев нас, он встал, улыбаясь, указал на диван:

— Мисс Монро — сюда, мистер Миллер — рядом. Чтобы операторам удобнее было брать вас вдвоём. Отлично. Расслабьтесь, улыбайтесь, ведите себя естественно. Пять минут до эфира.

Монро опустилась на диван с той изящной замедленностью, с которой она делала вообще всё, когда знала, что на неё смотрят. Я сел рядом — не слишком близко, но и не далеко. Мы перекинулись несколькими шутками, Гарроуэй попросил не пить во время эфира — графин со стаканами стоял на столике в качестве реквизита.

Из-за кулис помощник режиссёра начал обратный отсчёт.

— Три… два…

И мы пошли в эфир.

— Доброе вечер, Америка! — сказал Гарроуэй в камеру голосом, слегка более звонким, чем тот, которым он разговаривал с нами в кабинете. — Это «The Today Show», и у меня сегодня особенные гости. Человек, чьё имя за последние несколько недель узнала вся страна, — Кристофер Миллер, основатель и главный редактор нового, скандального журнала «Ловелас». И рядом — женщина, о которой можно ничего не говорить, и её всё равно все узнают: несравненная мисс Мэрилин Монро.

Зал зааплодировал — громко, долго.

— Кристофер, — начал Гарроуэй, — расскажите нам, с чего всё началось? Откуда взялась идея «Ловеласа»?

Я немного откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу.

— Знаете, Дейв, идея была простая до банальности. Я шёл как-то вечером по Сансет-бульвару и понял: в этой стране есть журналы для рыбаков, охотников, автолюбителей, домохозяек, садоводов, даже для коллекционеров марок. Но нет ни одного журнала для мужчины. Обычного американского мужчины, который вечером приходит с работы, наливает себе виски и хочет почитать что-то умное. Что-то красивое. И желательно — с картинками.

Зал рассмеялся. Гарроуэй — тоже.

— С картинками мы, прямо скажем, не промахнулись. Мисс Монро, как вы оказались на обложке «Ловеласа»? Это был ваш осознанный выбор? Да еще в таком виде.

Ведущий издалека показал обложку журнала, перелистнул к основному развороту. Не думаю, что на общем плане там было что-то видно.

Монро чуть наклонилась вперёд — отрепетированное движение, которое выигрышно работало на камеру.

— Дейв, это было давно. Я тогда только начинала. Я была молода, и мне нужны были деньги на аренду комнаты. Очень нужны. Фотограф Том Келли заплатил мне пятьдесят долларов за съёмку. Я тогда подумала: хорошо, что снимки никто, кроме покупателей календаря, никогда не увидит. Ну… как видим, я ошибалась.

— И как вы отреагировали, когда увидели себя на обложке Ловеласа?

Она рассмеялась — легко, светло:

— Сначала я очень рассердилась. Я даже пришла в офис к Кристоферу и, кажется, обещала его убить.

Зал ахнул.

— А потом? — с интересом спросил Гарроуэй.

— А потом я посмотрела на обложку ещё раз и подумала: а я тут, пожалуй, хороша. — Она игриво улыбнулась. — И перестала сердиться.

— Мэрилин, ты скромничаешь, — вставил я. — Ты там не просто хороша. Ты там — эталон американской красоты! Тебя оценят и превознесут не только в Штатах, но и во всем мире.

— Кит, если ты продолжишь так говорить, я соглашусь ещё на одну съёмку.

— Это мы запомним, — встрял Гарроуэй. — У нас вся страна сейчас запомнила.

— Ну, — я повернулся к Монро с самой невинной улыбкой, — у нас как раз в планах на третий номер была съёмка в стиле ню. Классическая, в духе старых мастеров — Тициан, Рубенс…

— Кристофер, — она прищурилась, — ты мне предложение в прямом эфире делаешь?

— Предложение съёмочное.

— А я-то подумала…

Зал снова взорвался смехом. Гарроуэй давал нам отрабатывать — он видел, что химия пошла, диалог шёл, камеры жужжали. Я чувствовал, как по телу разливается та самая рабочая уверенность: я понимал, что делаю, я видел, куда ведёт разговор, и вёл его туда, куда мне нужно. Коньяк в крови тоже, разумеется, не мешал.

— Кристофер, — продолжил Гарроуэй, — расскажите немного про журнал как концепцию. Что вас отличает от, скажем, «Эсквайра»? «Эсквайр» ведь тоже для мужчин.

— «Эсквайр» — для мужчин, которые хотят казаться джентльменами, — ответил я. — «Ловелас» — для мужчин, которые хотят быть ловеласами. Ухаживать за женщинами, любить и быть любимыми. Это разные вещи. Мы не стесняемся того, что нравится мужчинам. Нам нравятся красивые женщины, хорошие машины, правильный виски, джаз, умный разговор и качественный юмор. И мы пишем об этом без ложной стыдливости.

— А критика? Вас же атакуют со всех сторон. Пенхаллоу, Маккарти, какие-то сенаторы из Оклахомы…

— Атакуют, — согласился я. — Это прекрасно. Знаете, что я делаю каждое утро, когда читаю очередную статью о том, какой я порочный развратитель американской молодёжи?

— Что?

— Звоню в типографию и прошу допечатать тираж.

Зал рукоплескал. Гарроуэй улыбался. Монро с неподдельным интересом изучала меня, склонив голову набок.

— Кристофер, — ведущий, наконец перешел к следующей части программы — у нас сейчас самое интересное. Звонки зрителей. Мы принимаем их со всей страны в прямом эфире. Первый звонок — внимание на табло — идёт из…

Он глянул на стену.

— … Оклахома-Сити, штат Оклахома. Миссис Агнесса Паркер. Доброе утро, миссис Паркер, вы в эфире «Today Show»!

В студии негромко щёлкнуло, потом послышалось характерное шипение междугородней линии. Наконец в динамиках прорезался женский голос — немолодой, аккуратный, с тем самым среднезападным произношением, в котором каждое слово выговаривалось с педагогической точностью школьной учительницы. Голос принадлежал человеку, который перед звонком расправил платок на столе и положил рядом листок с заранее выписанными вопросами.

— Доброе утро, мистер Гарроуэй. Спасибо, что приняли мой звонок.

— Мы всегда рады нашим зрителям. Задавайте вопрос.

— Я хотела бы обратиться к вашему гостю. Мистер Миллер, я мать двоих детей и учительница воскресной школы при пресвитерианской церкви. Я не собираюсь вас оскорблять и не буду переходить на личности. Но меня очень беспокоит одна вещь. Наши дети живут в мире, где с каждым годом всё больше соблазнов, всё больше картинок, от которых хочется закрыть им глаза. Ваш журнал — как мне рассказывали — содержит такие картинки, которые даже взрослому человеку трудно смотреть без стыда. Скажите, пожалуйста, как вы сами относитесь к тому, что ваш журнал может попасть в руки подростка? Вы об этом думали?

Вопрос был задан тем самым тоном, которым пожилые дамы на юге говорят «bless your heart» — с предельной вежливостью и максимальной смертоубийственностью. Я почувствовал, как зал — тот, что на трибунах, — сразу притих. Всем стало интересно, как я буду выкручиваться.

Гарроуэй чуть заметно повернулся ко мне, передавая слово. Но прежде чем я успел ответить, он сам задал вопрос — видимо, из журналистского инстинкта, — и это был замечательный вопрос:

— Миссис Паркер, прежде чем мистер Миллер ответит, один небольшой уточняющий момент: а вы сами журнал в руках держали? Вы видели то, о чём говорите?

В динамиках повисла пауза. Пожалуй, чуть более длинная, чем приличествовало.

— Нет, — наконец призналась миссис Паркер. — Я не держала журнал в руках. И не собираюсь. Но моя соседка рассказала мне…

Она не закончила фразу. В зале раздались хмыки — сначала один, потом ещё несколько. Кто-то негромко засмеялся. Гарроуэй стоически удержал серьёзное лицо — профессионал, — но уголок его губ дёрнулся. Ага, все по стандарту «не читал, но осуждаю».

Я сидел и думал, что ответить. И решил, что не буду ёрничать. Пожилая женщина, обеспокоенная за детей, — это не тот противник, над которым нужно смеяться в прямом эфире. Так можно и весь зал к себе настроить враждебно.

— Миссис Паркер, — сказал я спокойно и уважительно, — спасибо за ваш вопрос. «Ловелас» — это журнал для взрослых. На каждом номере стоит указание «18+».

Я мысленно перекрестился, что подстраховался с отметкой, которую государство еще и не требует даже. Она была маленькой, в самом углу, практически незаметной.

— … .мы не продаём его в школьных киосках, мы не рассылаем его по почте без возрастного подтверждения, мы не размещаем его рекламу в детских передачах — продолжал я отбиваться — Более того — я лично подписал с сетью распространителей соглашение, по которому журнал не ставится на нижние полки, доступные детям. Он всегда — наверху.

Сделав паузу и обведя взглядом зал, я забил последний гвозь в этот ханжеский гроб:

— Я сам — сын своих родителей. И я понимаю ваше беспокойство. Но вот что я вам скажу, миссис Паркер. Дети растут. Они становятся взрослыми. И однажды — раньше или позже — они столкнутся с темой отношений между мужчиной и женщиной. Вопрос не в том, столкнутся или нет. Вопрос в том, столкнутся ли они с чем-то красивым, качественным, уважительным к женщине — или с тем, что продаётся в грязных переулках под прилавком. «Ловелас» — это первое. Не второе.

В зале раздались аплодисменты. Негромкие, но дружные. Миссис Паркер что-то хотела ещё сказать, но Гарроуэй уже мягко переходил к следующему звонку:

— Спасибо, миссис Паркер, за ваш звонок и за вашу позицию. Мы понимаем ваши опасения, именно поэтому и пригласили мистера Миллера к нам. Следующий звонок — из Нью-Йорка. Мистер… Дэвид Розенблум. Вы в эфире!

Новый щелчок на линии. Новое шипение. Потом — совсем другой голос: молодой, энергичный, с характерным нью-йоркским акцентом, в котором слышалась и Лексингтон-авеню, и Ист-Сайд, и немного Бруклина в придачу.

— Доброе вечер, мистер Гарроуэй, мистер Миллер, мисс Монро — мэм, вы просто богиня, я вам хочу сказать. Лично от меня.

— Спасибо, Дэвид! — улыбнулась Монро.

— Так вот. Я хочу сказать следующее. Я не читал журнал. И не держал его в руках не держал. Я даже узнал о нем только из газет. Но я хочу, чтобы мистер Миллер знал, и чтобы это знала вся страна: я полностью на его стороне.

Зал оживился. Гарроуэй чуть приподнял брови — явно заинтересовавшись.

— Поясните свою позицию, мистер Розенблум.

— С удовольствием. Слушайте. Женская красота — это то, что вдохновляло величайших художников человечества от Праксителя до Модильяни. Венера Милосская — она, извините, не в кофточке стоит. У нее даже рук нет, прикрыть свою наготу. Боттичелли, Тициан, Энгр, Мане — вся западная живопись держится на этой теме. И если сейчас кто-то приходит и говорит, что показывать красивую женщину — это преступление против нравственности, то я хочу спросить: а что же, нам теперь Лувр закрыть? Музей Метрополитен?

В зале зааплодировали. Громче, чем в прошлый раз.

— Я не говорю, что мистер Миллер — это Боттичелли, — продолжил Розенблум с лёгкой иронией. — Но я твёрдо знаю одно: мисс Монро прекрасна!

Мэрилин краснеет.

— И женская красота не должна становиться предметом цензуры. Если нам не нравится — мы не покупаем. Но запрещать это другим — это шаг, после которого начинаются большие и очень плохие вещи. Я как сын человека, который приехал сюда из Европы, знаю, о чём говорю. В Германии начинали с книжек, которые жгли на площадях. Закончили — сами знаете, чем.

В студии стало тихо. Это было уже серьёзно. Гарроуэй медленно кивнул.

— Сильная позиция, мистер Розенблум. Спасибо за звонок.

— Мистер Миллер, — добавил голос в динамике, — держитесь. Нью-Йорк с вами.

— Спасибо, Дэвид, — сказал я совершенно искренне.

Я чувствовал, как эфир качается в мою сторону. Миссис Паркер задала честный вопрос, я дал честный ответ. Розенблум подкрепил. Чаша весов сдвинулась. Монро рядом со мной расслабленно поправила локон — она тоже это чувствовала. Гарроуэй взглянул на табло, было видно, что он доволен: эфир шёл отлично.

— Следующий звонок, — сказал он, — из Нэшвилла, штат Теннесси. Мистер… Доу

Ведущий замешкался. Доу в Штатах — это как Иванов в России. Есть конечно, люди с такой фамилии, но обычно так представляются анонимы.

— Мистер… Доу, вы в эфире «Today Show»!

— Спасибо и добрый вечер.

Мужской голос был с тем самым южным тягучим акцентом, от которого веет баптистскими проповедями.

— Передо мной лежит Библия. Откровения Иоанна Богослова.

— Серьезная книга — согласился Гарроуэй

— И тут сказано — и стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира…

— Можно ближе к делу, мистер Доу? — прервал эту проповедь ведущий

— Можно. Вы мистер Гарроуэй совершили страшную ошибку. Или хуже, преступление! Вы позвали в эфир настоящего Антихриста, призванного хулить имя Бога! И я вам твердо обещаю, что мы, ревнители истинной веры, так просто это не оставим.

— Что вы имеете в виду⁈

Гарроуэй явно напрягся и я видел, что он раздумывает — завершить экстренно звонок или нет.

— Я имею в виду то, мистеру Миллеру вынесен приговор и скоро он будет корчиться в аду вместе со своим отцом единокровным — Сатаной.