Гвидо уверенно припарковался перед зданием телеканала NBC на Сансет, повернулся к нам с Полли.

— Приехали, босс, — сообщил итальянец, глуша мотор.

— Вижу, что приехали.

Я увидел в окно массивный козырёк входа с сияющими буквами павлиньего логотипа. Национальное телевидение. Империя, в которую я только что собирался запросто войти в своём черном смокинге на голое тело, с агатовой тростью и апломбом человека, который готов покорить мир.

— Нервничаешь? — спросила Адлер, достав из косметички зеркальце и разглядывая себя в нем с таким королевским видом, что это она идет на прямой эфир, а не я.

Сегодня на ней был строгий серый костюм с узкой юбкой до колен и маленькая шляпка-таблетка, сдвинутая на самую бровь — отрепетированный образ деловой женщины. Получалось хорошо. Облик дополняли умные глаза, хищно сжатые губы.

— Сама то готова? Когда ты рядом, мне прямо сильно легче.

— Кит, мне не привыкать, — она усмехнулась. — Я в тридцатых давала интервью трём разным газетам на одной вечеринке. И ни в одном из них не сказала правды.

— Старая школа.

— Лучшая школа.

Гвидо вышел первым, коротко осмотрелся — эта его привычка меня уже не удивляла, он разглядывал улицу как дозорный на минном поле. Потом пошел к двери Полли, открыл ее. Я уже выбирался наружу, картинно опираясь на трость — жалея, что публики нет от слова совсем. Над LA сгустились тучи, вот-вот должен был пойти дождик.

И вот тут мой маленький голливудский балет прервали.

Они выскочили из-за колонн справа от входа — одновременно, явно по сигналу. Пятеро или шестеро, не сразу разобрал. Молодые крепкие парни в куртках-ветровках, двое с бейсбольными битами, и впереди — высокий, худощавый, с длинным вытянутым лицом, большим носом и чёрными прилизанными волосами. Лицо мне что-то смутно напоминало, но мозг ещё не успел выдать ответ — он уже работал совсем в другом режиме и перешёл в тот самый режим, в который я его загнал ещё в молодости на тренировках по рукопашке, когда инструктор, бывший разведчик с не сходящей со щеки сеткой мелких шрамов, орал: «Думать будешь потом! Сначала — работать!»

— Ты, сукин сын! — заорал высокий, бросаясь на меня первым. — Ты опозорил мою невесту!

Он бежал размашисто, неправильно, выставив кулак перед собой — так бьют в школьных драках и в барах, где главное напугать, а не попасть.

Забыв про трость в руке, я сделал то, чему меня учили. Выдал передний прямой ногой в корпус. Всем подъёмом стопы, прямо в живот. С проносом.

Удар получился почти безупречным.

Высокий сложился пополам на лету, как будто в него на скорости врезался невидимый грузовик. Его отбросило назад метра на два, он неловко попытался выставить руку, чтобы смягчить падение, и приземлился на неё всей своей массой. Рука хрустнула. Некрасивый, очень нехороший звук. Такие звуки обычно слышат в приёмном покое травматологии. Высокий глухо завыл, скрючившись на асфальте.

Его приятели на секунду опешили — они явно не ожидали, что парень в смокинге так быстро сориентируется. Но эта секунда была всё, что требовалось Гвидо.

— Назад! Всем назад! — рявкнул он, выскачив из-за машины. И голос у него стал таким, какого я от него никогда не слышал — низким, густым, с той особой сицилийской интонацией, которая заставляет замереть даже тех, кто не понимает по-итальянски.

В его руке уже чернел револьвер. Не вытаскивал, не доставал — просто материализовался, как в фокусе. Ствол ходил медленно слева направо, охватывая всю группу, и по лицу Гвидо, обычно добродушному и чуть сонному, сейчас было написано что-то такое, от чего у меня самого пробежал холодок, а я вроде бы был на его стороне.

И — неожиданно — одновременно с Гвидо из сумочки Полли появился маленький изящный револьвер с перламутровой рукояткой. Дуло было направлено на ближайшего парня с битой.

— Мальчики, — сказала Адлер тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике Гвидо. — Бросили палки. Быстро.

Парни побросали биты.

Высокий на земле всё ещё скулил, держа сломанную руку на весу. Остальные, пятясь, начали подтягиваться к нему — осторожно, не делая резких движений, не отрывая взглядов от двух стволов.

— Подняли дружка, — скомандовал Гвидо, и они послушно, как на дрессировке, подняли высокого. Тот застонал, выпрямляясь, и я первый раз увидел его лицо вблизи.

Что-то щёлкнуло в памяти. Что-то очень знакомое. Где же я это лицо точно видел…

— Валите отсюда — теперь уже скомандовал я

Парни быстро пошли прочь.

Тут из стеклянных дверей офиса NBC высыпалась охрана — трое здоровенных мужиков в тёмных костюмах, двое с увесистыми дубинками на поясе, третий, главный, без оружия, но с той особой служебной выправкой, которая выдаёт отставного военного или копа. Они бежали к нам, но добежать не успели — Гвидо уже невозмутимо прятал револьвер под пиджак, а Полли — в сумочку, словно просто доставала носовой платок и теперь убирала его обратно.

Я повернулся к охране с самым спокойным выражением лица, на которое был способен. Поправил бабочку и театрально опёрся на трость.

— Что случилось? — подбежал главный, тяжело дыша. — Мистер…?

— Миллер. Кристофер Миллер. Ничего не случилось.

Главный охранник перевёл взгляд с меня на брошенные биты, лежащие прямо у наших ног. У него было лицо человека, которому только что сообщили, что дважды два — пять, и попросили с этим согласиться.

— Точно?

— Точно, — я слегка улыбнулся, как улыбаются неразумным детям. — Молодые люди просто… неудачно пошутили. Один из них поскользнулся.

— И руку сломал? — скептически уточнил охранник.

— И руку, — согласился я. — Декабрь, зима. Бывает.

На улице, разумеется, никакого гололёда не было — стоял тёплый калифорнийский декабрь, пальмы качались на ветру, а ртутный столбик показывал градусов десять по Цельсию.

Главный охранник осмотрел меня, потом взглянул на Полли и Гвидо. И, видимо, решил, что за те сто пятьдесят в неделю, что ему платит NBC, разбираться в странностях гостей канала — не его работа.

— Как скажете, мистер Миллер.

Полли поправила шляпку, одёрнула юбку, и двинулась к дверям так, будто ничего не произошло. Высокие каблуки уверенно стучали по тротуару.

— Пойдёмте. У нас эфир.

Я покачал головой и двинулся за ней.

В холле NBC было прохладно. Много мрамора, много латуни, на стенах — фотографии звёзд в чёрно-белых рамках, под потолком — хрустальные люстры. Мы прошли через турникеты, и оказались в лифтовом холле.

Пока ждали встречающего, Полли присела мне на уши:

— Почему мы не вызвали полицию? — спросила она вполголоса. — У нас есть все основания. Групповое нападение. С битами. Это тянет на уголовное дело.

— Не хочу, — коротко ответил я.

— Кит, это серьёзно.

— Вот именно поэтому. Полли, послушай. Если мы сейчас вызовем копов, завтра во всех газетах будет заголовок: «Порнограф-издатель избивает жениха опороченной невесты». Да еще с его фотографиями из больницы. А нам не нужно ещё одно расследование. Нам не нужен ещё один скандал. Мы и так светимся как новогодняя ёлка на главной площади LA. Продажи рекордные. Тираж идёт нарасхват. Перед Рождеством надо притормозить — иначе общество, точнее передовая его часть, перестанет нас любить и начнёт ненавидеть.

Полли кивнула. Она понимала меня с полуслова — старая конспираторская школа не пропала даром.

— А про какую опороченную невесту он кричал? — вдруг спросила она, и я увидел в её глазах знакомый хищный блеск. — Кит, скольких ты уже успел опорочить?

— Уже потерял счет, — отшутился я.

Но внутри, под ложечкой, сосало уже довольно ощутимо. Лицо высокого никак не хотело уходить из памяти. Длинный нос, вытянутый овал, этот итальянский профиль… где же я его видел? Может, в газете? Или по ТВ?

— Босс, — подал голос Гвидо, и я понял, что он всю дорогу от улицы до лифтов что-то мучительно вспоминал. — Я узнал главного.

— Ну?

— Это Джо Ди Маджо.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Родственники судьи, который нас судил?

— Нет, — Гвидо покачал головой. — Однофамилец. Он бейсболист из «Янки». Очень известный. Ушёл из большого спорта в прошлом году.

— И зачем он на нас напал?

— Я не знаю, босс

Отлично. Просто замечательно. Я умудрился испортить отношения с очередной звездой.

* * *

Нас встретила невысокая брюнетка лет тридцати в строгом сером платье — ассистент ведущего, как она нам сразу представилась.

— Мистер Миллер! Какое счастье, что вы согласились на эфир! Господи, какой у вас восхитительный костюм! Это итальянский бархат? А трость — это просто произведение искусства, дайте посмотреть, это агат? Настоящий? А где вы такую взяли, у Тиффани?

Я немного опешил от этого водопада восторга. После уличной сцены внизу контраст был как из морозильной камеры в парилку.

— В маленьком магазинчике на Ла-Сьенега, — честно ответил я. — Там один старый еврей держит ювелирную лавку, у него иногда попадаются удивительные вещи.

— Восхитительно! Просто восхитительно. — Она повела нас по коридору. — Меня зовут Луиза, я буду с вами до самого эфира. Мисс Монро, к сожалению, ещё не приехала, но мы ждём её с минуты на минуту. Пойдёмте, я представлю вас Дейву, он уже в своём кабинете, горит желанием познакомиться.

Луиза щебетала как птичка у кормушки, искренне, без скрытого дна. После KLTA, где нас встречали с такими лицами, будто мы пришли лично забрать у них детей в рабство, здесь было даже как-то непривычно.

Кабинет Дейва Гарроуэя был не то чтобы скромным, но подчёркнуто уютным — большой стол, пара кожаных кресел, фотографии с президентом Трумэном на стене, букет свежих хризантем на подоконнике. Сам ведущий оказался высоким худощавым мужчиной в очках в толстой роговой оправе, с приветливым лицом школьного учителя и неожиданно крепким рукопожатием.

— Кристофер! Рад, очень рад. Проходите, садитесь.

— Это Полли — представил я Адлер — Моя помощница

— Замечательно! — Гарроуэй подвинул ей кресло, спросил — Кофе? Чай? Виски предложить не могу, мы перед эфиром не употребляем.

Мы оба выбрали кофе.

— Кристофер, я должен вам сказать сразу, чтобы у вас не было никакого напряжения — включил обаяшку ведущий — Мы — национальное шоу. У нас двадцать пять миллионов зрителей засыпают под мое «Доброй ночи и удачи». Им нужно лёгкое настроение, живой разговор, несколько улыбок. Мы не стравливаем гостей. Это методика KLTA, у них низкие рейтинги, они вынуждены. Нам это не нужно. Наш формат — беседа, а не поединок.

— Это обнадёживает, — осторожно сказал я. Нам принесли кофе, мы продолжили болтать.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали про идею журнала. Про то, как вы до этого дошли. Может быть, пару забавных историй из жизни редакции. Мисс Монро, скорее всего, расскажет про саму съёмку — что ей запомнилось, какие были смешные моменты. Никакой политики, никакой морали.

— Договорились.

— И ещё. — Он поправил очки. — У нас в эфире идут телефонные звонки от зрителей. Живые. Минут десять где-то в середине программы. Зрители могут спросить что угодно — но обычно это всё довольно предсказуемо: где купить, когда следующий номер, как стать зайкой. Ха-ха-ха… Не волнуйтесь.

Вот тут я слегка напрягся.

Живые звонки — это всегда лотерея. В этой лотерее выигрывают редко, а проигрывают с грохотом. Любой фанатик из Алабамы, любой проповедник из Оклахомы, любой подставной звонок от Пенхаллоу — и вот ты уже оправдываешься на всю страну в прямом эфире. Но вслух я, конечно, ничего не сказал.

— Понял. Буду готов.

— Отлично! Тогда Луиза проводит вас в гримёрку. Эфир через сорок минут. Мисс Монро должна подъехать с минуты на минуту. Увидимся в студии!

* * *

Гримёрка оказалась маленькой, но уютной — большое зеркало с лампами вокруг, удобное кресло, столик с пудрами и кремами всех оттенков человеческой кожи. Внутри играло радои, легкий джаз. Гримёрша — пожилая дама с копной седых волос и руками как у хирурга — усадила меня перед зеркалом и принялась колдовать над моим лицом.

— У вас хорошая кожа, молодой человек, — сообщила она, разглядывая меня критическим взглядом. — Только слегка заматируем, а то софиты вас вспотеют. И под глазами пройдусь, у вас там тень.

— Плохо сплю, — признался я.

— Больше пейте воды.

— Не в этом дело.

— Женщины?

— В том числе.

Гримёрша хмыкнула со знанием дела и принялась за работу. Гвидо остался за дверью, Полли сидела на кушетке у стены, перелистывая сегодняшний «Лос-Анджелес Таймс» с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не читала.

— Полли, — сказал я, когда гримёрша вышла. — Я не понимаю. Ди Маджо — это фигура. Он бы не стал сам устраивать засаду, даже если бы у него были причины.

— Он же ее озвучил, — тихо проговорила Адлер.

Полли подняла на меня глаза поверх газеты.

— Его нынешняя невеста, Кит, — мисс Мэрилин Монро.

Я обалдел.

— Ты шутишь.

— Я не шучу такими вещами. Об этом писали в колонке Луэллы Парсонс две недели назад. Они помолвлены. Вот-вот объявят дату свадьбы.

Вот оно что. Вот откуда этот «опозорил мою невесту». Бейсболист увидел в журнале свою невесту — голую, раскидистую, на обложке и на развороте — и у него съехала крыша. Что, в общем, по-мужски понятно.

Гримёрша вернулась, продолжила колдовать. Через несколько минут дверь распахнулась — причём без стука, — и в гримёрку вплыла Мэрилин Монро.

Именно вплыла — другого слова не подберу. В облегающем платье из белого шёлка, с глубоким вырезом, в маленькой шубке из белого песца, накинутой на плечи, с этой её фирменной улыбкой и платиновыми локонами, уложенными волнами как у Афродиты Боттичелли, если бы Афродите в пятидесятые сделали пергидроль. За ней, нервно семенил её продюсер — Джулиан Блаустин.

— Кит! Дорогой! — Монро улыбалась мне как старому другу, которого не видела пять лет. — Ты уже тут! Джулиан, подожди меня в коридоре. Мне нужно поговорить с мистером Миллером наедине. И принеси мне воды — тёплой, без льда, ты помнишь, как я люблю.

— Но Мэрилин…

— Джулиан!

Этого было достаточно. Продюсер испарился.

Монро обвела взглядом присутствующих — гримёршу, Полли с её газетой. И этот взгляд был настолько выразительным, настолько ясным, что даже женщины всё поняли мгновенно.

— Я закончила, — пробормотала гримерша, собирая кисти. — Мистер Миллер, вы прекрасно выглядите. Удачного эфира.

— Спасибо.

Полли сложила газету и встала. Она посмотрела на Монро долгим, изучающим взглядом — как старший товарищ смотрит на младшего, прикидывая, каких от того ждать проблем. Потом перевела глаза на меня.

— Буду ждать в коридоре, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Монро села на ту же кушетку, где минуту назад сидела Полли. Только сидела она совсем по-другому. Она не сидела — она расположилась. Как кошка на подоконнике. Изящно уложила шубку рядом, закинула ногу на ногу — медленно, с той особой, рассчитанной медленностью, которой вся Америка потом восторгалась в кино. И на мгновение, буквально на долю секунды — подол белого платья поднялся ровно настолько, чтобы я увидел то, что должен был увидеть.

У меня перехватило дыхание.

«Основной инстинкт», только что я подумал. Та самая сцена с Шэрон Стоун, которая в девяносто втором потрясла весь Голливуд. Да и мир тоже. Только там Стоун сидела без трусиков. А здесь, слава Богу, трусики всё же были. Маленькие, белые, кружевные, почти невидимые. Но были.

Я понял, что попал в ловушку. В красивую, очень ожидаемую и очень опасную ловушку.

— Кит, — сказала Монро своим знаменитым низким, чуть хрипловатым грудным голосом, тем самым, которым она пела потом «Хэппи бёздэй, мистер президент». — Ты мне нравишься. Я хочу, чтобы мы стали друзьями.

Я чуть не поперхнулся.

Совсем недавно актриса ворвалась в мой офис на Уилшире с видом разъярённой львицы. Она кричала, угрожала судом, требовала изъятия тиража и публичных извинений. Теперь она сидела в моей гримёрке, в десяти сантиметрах от моего колена, закинув ногу на ногу, и говорила, что хочет дружить.

Это был такой разворот, что у меня на секунду заложило уши, как на взлёте.

— Мисс Монро, — осторожно начал я. — Что… вдруг случилось?

Она уже знает про Джо или нет?

— Для тебя — Мэрилин.

Актриса протянула руку и взяла мою трость, стоявшую у кресла. И начала медленно, очень медленно водить пальцем с ярко-красным ногтем по агатовому навершию. Палец скользил по гладкому чёрному камню — вверх, вниз, вокруг. Это было невероятно сексуально и одновременно немного тревожно.

— Те парни, которые напали на нас у входа…

— Да, — сказала она тихо. — Это был мой жених. Джо Ди Маджо. С друзьями-бейсболистами….

Улыбка никуда не делась, но глаза погасли. Мэрилин отложила трость.

— Вот оно что, — я откинулся в кресле. — Это ты их натравила? Прямо перед эфиром?

— Нет! Нет, Кит, клянусь! — она наклонилась ко мне, и в её глазах появилось что-то искреннее — то ли испуг, то ли действительно сожаление. — Я тут ни при чём. Джо… он очень… резко отреагировал на фотографии в твоём Ловеласе. Кстати, журнал изумительный, правда. Я уже всем своим подругам посоветовала.

— Спасибо, — ответил я на автомате, как воспитанный человек, который благодарит даже в тот момент, когда ему рассказывают, что его собираются зарезать.

Потом спохватился.

— Давай вернёмся к жениху.

Она вздохнула. Пожала плечом — тем самым, белым, идеальным плечом, от которого пол-Америки сходит с ума.

— Он, видимо, подслушал мой разговор по телефону с Джулианом. Насчёт эфира. Узнал, где и когда я буду записываться. И поджидал тебя у входа со своими приятелями. Я только что узнала, что он напал на тебя. Кит, клянусь!. Джо очень… очень эмоциональный человек.

— Это я заметил, — тяжело вздохнул я — Я ему руку сломал.

— Что⁇

— Ты не ослышалась. Я ему сломал руку.

— У него же благотворительный рождественский матч завтра!

— Теперь уже вряд ли.

— Ну ты и сволочь Миллер!

Я посмотрел на часы над зеркалом. До эфира оставалось двадцать две минуты. Есть время успеть помириться.