Я отступил на шаг и придирчиво оглядел свою работу. Большая карта Соединённых Штатов, купленная утром в картографическом магазине на Сансет-бульваре Ларри, теперь занимала почти всю стену напротив моего стола. Сорок восемь штатов — без Аляски, и Гавайев. Мэн, Вермонт, Нью-Гэмпшир на востоке, Вайоминг и обе Дакоты посередине, Калифорния, где я сейчас и находился. Красивая карта, в три краски, с мелким шрифтом названий и тонкими ниточками рек. Прикрепив карту, я взял первый отчет по продажам журнала и начал втыкать разноцветные булавки.

Начнём с хороших новостей — зелёные булавки в те штаты, где «Ловелас» разошёлся без сучка, без задоринки. Красные — туда, где полиция арестовала тираж или где журнал уже убрали из газетных ларьков со скандалом. Жёлтые — где продают, но из-под прилавка, шёпотом, как бутлегерский виски во времена Сухого закона.

Библейский пояс, южные штаты, методистские и баптистские твердыни — там голая Мэрилин вызвала, мягко говоря, нервные реакции у местных шерифов. А вот Нью-Йорк, Калифорния, Иллинойс, Массачусетс — эти проглотили журнал и ещё облизнулись.

Начал расставлять булавки.

Теннесси — красная. Тираж арестован в Мемфисе и Нэшвилле, окружной прокурор грозится судом, даже выписал повестку на мое имя. Миссисипи — ярко-красная, там газеты писать о нас не стали, просто изъяли и собирались сразу сжечь. Но «Салливан и партнеры» отбили первый натиск. Теперь идет тяни-толкай. Алабама — такая же. Джорджия — красная. Кентукки — оранжевая, половина штата за, половина против, продаётся тайком. Арканзас — красная. Оклахома — красная, ещё и ковбойская шляпа в нагрузку, сенатор штата лично поехал по округам гасить «моральную заразу». Мне аж смешно стало — в отчете было написано: «этот придурок поднял нам продажи в два раза. Люди специально искали журнал после его выступлений».

Спасибо, сенатор, не пропадай. Я тебе потом даже сделаю пожертвования в предвыборный фонд.

Техас — оранжевый. Там всё зависело от города: в Хьюстоне и Остине продавалось бодро, в Далласе арестовали одну партию, в Амарилло и Эль-Пасо вообще ни одной жалобы. Луизиана — интересно: Новый Орлеан — все арестовано. Вот тебе и город Марди Гра. Флорида — зелёная, как пальмы на Майами-Бич.

Север и побережье пошли гладко. Нью-Йорк, Нью-Джерси, Коннектикут, Массачусетс, Пенсильвания — все зелёные. Чикаго встретил нас овациями — изумрудная булавка прямо в Иллинойс. Огайо неожиданно дал красную — видимо, какой-то местный моралист в Цинциннати сработал. Мичиган зелёный. Висконсин, Миннесота — обе зелёные.

Западное побережье, как и ожидалось, — моя территория. Калифорния, Орегон, Вашингтон — зелёные как сосновая хвоя. Невада — очень зелёная, в Вегасе журнал раскупили за сутки.

Я отошёл от карты, полюбовался. Красиво получается. Если сощуриться — напоминает карту какой-то войны. Собственно, это и есть война за то, чтобы американский мужчина мог в собственной гостиной, в собственном кресле, с виски в одной руке и сигарой в другой, посмотреть на красивую голую женщину без того, чтобы жена тут же читала ему лекцию о нравственности, а соседка стучала в полицию.

Поднял трубку. Длинный, витой шнур я специально заказывал у телефонной компании — такой, чтобы хватало ходить по всему кабинету. Никогда не мог разговаривать, сидя на одном месте.Эх, сколько еще ждать сотовых…

Набрал Брэдли. Через минуту в трубке загудел знакомый, чуть хриплый баритон.

— Кит! Бог ты мой! Я полчаса назад хотел тебе звонить сам!

— Телепатия, — я улыбнулся телефону. — Расставляю на карте флажки по твоим данных. Получается живописно.

— К чёрту флажки, послушай меня. Я только что с утреннего совещания с региональными оптовиками. Ты знаешь, что мне Розенблатт из Детройта сказал? Он сказал, что первый раз за двадцать лет работы в этой индустрии у него магазины сами звонят и умоляют прислать ещё. Сами звонят, Кит! Понимаешь? Обычно это я их упрашиваю взять хоть какой-нибудь «Лайф» на реализацию, а тут они!

— Хью, ты дыши ровнее. Мне твоё сердце ещё понадобится.

— Я тебе скажу, что мне понадобится. Мне понадобится весь твой второй тираж. Чем скорее, тем лучше. Весь, понимаешь? Сколько ни напечатаешь — я все заберу. Отгружай сколько можешь, я продам. У меня уже предзаказов на шестьдесят тысяч, и это только с восточного побережья.

Я сел на край стола, слушал, щурился на карту.

— Хью, я уже запустил допечатку. Сто пятьдесят тысяч сверху первоначального тиража. Через пять дней у тебя на складе.

— Мало, — твёрдо сказал он.

— Мало?

— Мало, мой дорогой. Я тебя умоляю как человек, у которого четверо детей и одна тёща, — печатай больше. И ещё. Ты обязательно — слышишь меня? — обязательно должен пойти на NBC.

— Уже знаешь?

— Знаю. И если выступишь у Дейва Гарроуэя как в Часе Пик — мы еще сотку тиража сделаем.

Я засмеялся. Бабки правят миром.

— Ладно, постараюсь. В воскресенье, через неделю, — празднуем день рождения «Ловеласа». Я собираю ключевых людей здесь, в Лос-Анджелесе, на крыше нашего офиса. Прилетай.

— Кит, ты понимаешь, что у меня жена, четверо детей и церковь в воскресенье?

— Один день. Жена с детьми как-нибудь переживут.

Он вздохнул.

— Хорошо. Один день. Но только если ты мне пообещаешь, что Мэрилин там будет.

— Позвал. Надеюсь будет. Но если не придет, у меня тут и близняшки, рыжули, и блондинки. Есть даже цветная латиночка. Пальчики оближешь.

— У меня жена, — обиделся он. — Перестань портить семейного человека.

Я повесил трубку, всё ещё улыбаясь. Снова подошёл к карте, воткнул в Нью-Йорк толстую, самую большую зелёную булавку. Столица моей маленькой империи на восточном побережье.

В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет скользнула Китти.

Я всегда немного терял дыхание, когда она входила. Сегодня на ней было кремовое шерстяное платье, подчёркнутое в талии узким коричневым ремнём с медной пряжкой — приталенный лиф, юбка-карандаш, которая обтягивала бёдра ровно настолько, чтобы не быть вульгарной, но вполне настолько, чтобы заставить мужчину отвести глаза, а потом, как бы невзначай, вернуть их обратно. Волосы — каштановые, с медовым отливом — она уложила волнами на манер Риты Хейворт, но без её киношной агрессии; у Китти это выглядело мягче, домашнее. На шее — тоненькая золотая цепочка с маленьким крестиком. Нейлоновые чулки со стрелкой сзади. Бежевые лодочки на невысоком каблуке — ровно такие, чтобы походка оставалась деловой, но женственной. Губы — в ярко красной помаде. Овуляция что ли?

В руках у неё была тонкая кожаная папка и стопка счетов.

— Кит, — она закрыла за собой дверь, прошла к моему столу и села в кресло напротив, аккуратно положив ногу на ногу. — Нам нужно поговорить.

— Нам всегда нужно поговорить, — я бросил взгляд на её колени. — Это прекрасно.

— Без шуток. — Она открыла папку, но смотрела на меня. — Те деньги, которые прислал Хью авансом… они нас спасли. Правда спасли. Я закрыла долги перед типографией, выплатила жалованье всему штату, перевела арендную плату за офис и 4-й этаж. Мы держимся и дотянем до января и до выручки с первого номера. Точно дотянем.

— Это хорошая новость. — Я сел напротив, на край стола.

— А теперь плохая. — Она перевернула страницу, провела пальчиком по колонке цифр. — Расходы продолжают лететь вверх, Кит. С каждым днём. Сверхурочные охране, четвёртый этаж — еда, выпивка, клининг, прачечная. Я, конечно, понимаю — «зайки» нужны. Они лицо журнала. Но ты уже взял трех…

— Четырех

— Что прости⁈

— Завтра выйдет блондинка. Зовут Кристи. Оформи ее по нашему типовому договору.

— Еще одна⁉

— Да, пока последняя, обещаю.

— Ты с ума сошел! Так нельзя. Эти то трое — Китти кивнул наверх — Требуют свежих цветов, маникюр, укладку… Да мы на одних платьях им разоримся! Я прошу — притормози. Хотя бы на месяц.

Я молчал. Смотрел на неё, смотрел мимо неё, смотрел на карту. Зелёные булавки, красные булавки. Империя растет, империя ширится.

— Китти, — сказал я наконец. — Журнал, который экономит на мелочах, становится журналом мелочей. Я не могу позволить себе выглядеть мелочным. Никто не должен видеть, что у нас проблемы. Никто. Ни девочки, ни фотографы, ни журналисты. Потому что если они увидят, что «Ловелас» экономит на цветах, — завтра об этом напишет «Таймс». Херст найдет любой повод вцепиться в нас. И вот еще что. В редакции утечка, кто-то сливает информацию конкурентам.

— Что же делать? — испугалась Китти

— Адлер разберется. Это ее вопрос. Кстати, ей тоже нужно будет открыть финансирование по одному деликатному вопросу.

— Ладно… Тогда нам нужны ещё деньги. Где ты их возьмёшь, Кит? До января — ещё три недели, потом Брэдли не сразу пришлет выручку, надо будет ждать отсрочки.

Я прошёлся по кабинету. Мимо карты, мимо окна. Пять-шесть недель. Кредит в банке — и думать нечего. Они сейчас увидят мой баланс, увидят первый номер, увидят заголовки в «Канзас-Сити Стар» про арест тиража — и тут же заломят такие проценты, что я стану их вечным крепостным. А потом начнут совать нос в редакционную политику, предлагать «более консервативную стратегию», рекомендовать «надёжных людей в совет директоров». Нет уж. Один раз поступишь в кабалу к Чейз Манхэттену — на всю жизнь станешь их мальчиком. Эти зубры — пусти их к рулю — вернут себе все, что я у них украл чеками. Да еще с процентами.

Нужен другой ход. Нестандартный.

И тут я вспомнил о Дике.

— Китти, подожди ка минутку, — я снял трубку, крутанул диск.

Пока соединяли, я подошёл к двери, тихо щёлкнул замком. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из штата вломился посреди разговора. Дика к телефону звали долго, и я успел вернуться за стол, пройтись шнуром мимо карты. Длинный, витой провод тянулся за мной, как послушная змея.

— Кит? — в трубке наконец раздался голос Дика, чуть прокуренный, чуть усталый. — Я как раз собирался тебе звонить.

Снова телепатия.

— Это телепатия, старина.

Снова!

— Расшифровали. Помучились, но расшифровали.

У меня дрогнуло что-то под ложечкой. Я перестал ходить, остановился посреди кабинета.

— Слушай внимательно, — продолжал Дик. — Твоя бумажка — это не простой шифр. Это книжный, да ещё и с полиалфавитной надстройкой. Первые две цифры в каждой пятизначной группе — номер страницы. Третья — строка. Четвёртая — слово. Пятая — буква в слове. Но это только первый слой. Потом они все пропущены через модулярное смещение — каждая буква сдвинута на значение, которое меняется по определённому паттерну. В общем, без компьютера было бы невозможно все это взломать. Мне пришлось написать программу на «Юниваке» в университете — гонял её всю ночь. Доктору наук я сказал, что это для курсовой по криптографии для одной студентки.

— Ты гений, Дик. Осторожнее со студентками, у тебя молодая жена!

Я подмигнул Китти, которая внимательно слушала наш разговор.

— Ну так вот. Ключевая книга — «Граф Монте-Кристо», карманное издание «Даблдэй» сорок восьмого года. Расшифровка выдала адрес. Новый Орлеан, Эспланейд-авеню, четыреста один. Это, наверное, номер дома. И дальше инструкция, дословно: 'На мансарде, у восточной стены, третья доска от окна, считая от подоконника. Поднять доску. Под ней железная коробка, обмотанная промасленной тряпкой. Содержимое отдашь нашему человеку в Вегасе.

Я медленно опустился обратно в кресло. Китти сидела напротив, смотрела на меня с тем сосредоточенным, чуть вопросительным выражением, которое у неё появлялось, когда она чувствовала, что происходит что-то важное, но не имела права спрашивать.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.

— Представляю. Кит, я ведь дурак не абсолютный. Я написал программу для этого шифра три бессонных ночи подряд. Что там в этой коробке, а?

— Сам не знаю. Расскажу. Позже.

— Кит.

— Позже, Дик. Честное слово. Приезжай в следующее воскресенье. У нас как раз день рождения журнала… Отметим и все расскажу.

— Ну не знаю… Надо посоветоваться с женой. Она у меня знаешь какая?

Ага, сильно деловая.

Я держал трубку левой рукой, правой медленно выписывал на клочке бумаги адрес. Эспланейд, четыреста один. Я ощущал в груди тот самый тихий, ровный гул, который появляется, когда ты чувствуешь — вот он, ход. Вот он, тот самый ход, который спасёт партию.

Дик тем временем завёлся. Ему явно хотелось поделиться со мной, какой он умный.

— Кит, ты слушаешь? Я тебе сейчас в двух словах опишу, что пришлось внести в программу. Мы взяли шифровку, разбили её на пятизначные блоки, потом через функцию, которую я назвал «Скиталец», пропустили каждый блок трижды, сдвигая ключ по фибоначчиевой последовательности…

Мне нужно было проявить уважение человеку, который пропускал ночи с молодой женой ради дела.

— Слушаю, слушаю, Дик. Очень интересно.

Я встал. С трубкой, прижатой к уху, с длинным, шнуром за спиной, я медленно прошёлся вдоль стола. Обошёл кресло. Подошёл к Китти сзади, провёл шнуром над её плечом — так, чтобы чёрный, чуть шершавый провод скользнул по её ключице, по тонкой цепочке с крестиком.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня через плечо — чуть сощурив глаза, недоумённо. Я продолжал кивать в трубку, поддакивая Дику:

— Угу. Понял. Фибоначчи. Очень умно.

Провод двинулся ниже — обогнул её шею, коснулся выреза платья, скользнул по груди. Кремовая шерсть тут же натянулась. Китти покраснела, дёрнула плечом, шёпотом выдохнула: «Кит». Но не отодвинулась.

— А потом, — продолжал Дик в трубке, — мы должны были скормить машине частотный анализ английских букв, чтобы она могла отбросить неверные варианты…

— Ага. Частотный.

Я обошёл кресло, встал прямо перед Китти. Она подняла на меня глаза — большие, медово-карие, с этим её чуть испуганным, чуть смеющимся, чуть возмущённым выражением, от которого у меня всё внутри сжималось. Я медленно придвинулся ближе. Её лицо оказалось ровно напротив моего паха. И моё хозяйство уже выразительно оттопыривалось под шерстяной тканью брюк.

Китти покрутила пальцем у виска. Почти беззвучно прошептала: «Ты с ума сошёл!»

Я улыбнулся. Придвинулся ещё ближе, так, что ткань брюк почти коснулась её губ.

— … и вот тогда, — вещал Дик в трубке, — мы смогли выйти на устойчивый результат. Понимаешь, Кит?

— Понимаю, старина. Ты гений. Ещё раз — гений. Диктую по буквам.

Китти смотрела на меня снизу вверх. Секунду. Две. Три. Я видел, как у неё дёрнулся кадычек, как она облизнула верхнюю губу. Потом она подняла руку, медленно, очень медленно, расстегнула ширинку моих брюк. Пальцы скользнули внутрь, вытащили член — напряженный, горячий.

— Кит? — забеспокоился Дик в трубке. — Ты там дышишь как-то странно.

— Все нормально, продолжай — выдавил я, глядя сверху вниз на то, как Китти медленно, нерешительно — сначала одними губами, потом языком — принимает меня в рот.

Я положил ладонь на её затылок, в эти мягкие, тёплые волны с медовым отливом. Не толкал, не давил — только направлял. Она поняла. Приняла глубже, и я почувствовал, как у меня где-то в самой глубине, у самого основания позвоночника, загорелась та знакомая, тугая искра.

— Кит, — Дик явно что-то подозревал, — с тобой точно всё в порядке?

— Абсолютно. — Я с усилием держал голос ровным. — Потом дело, говоришь, дошло до перфокарт?

Он продолжил. Что-то про рекурсию, что-то про таблицы поиска, что-то про операторный цикл, который ему пришлось написать вручную, потому что стандартные библиотеки такого не предусматривали. Я слышал его голос, но слова понимал слабо. Я видел только её — каштановые волны, сосредоточенный изгиб бровей, закрытые глаза, движение — плавное, уверенное, словно она делала это не первый раз, но и не сто первый, — движение женщины, которая в этот момент решила, что будет делать именно так, и делает именно так.

Искра у основания позвоночника превратилась в огонь. Огонь поднялся по спине, затопил затылок, и я едва успел зажать трубку, хрипло выдохнуть:

— Китти…

Она подняла на меня глаза — ровно за секунду до. Отстранилась ровно настолько, насколько нужно. Я кончил — сильно, резко, почти зло — ей на губы, и немного на подбородок, и несколько капель упали бы на кремовое платье, если бы она инстинктивно не подставила сложенные ковшиком ладошки, спасая дорогую шерсть.

Всё. Тишина. Только голос Дика в трубке, что-то про алгоритмы.

Я, не глядя, полез в карман пиджака, вытащил свежий белый платок, протянул ей. Она молча взяла, вытерла сначала ладони, потом — осторожно, почти стыдливо — губы и подбородок.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты король. Я тебе перезвоню вечером. Передавай жене привет.

— Ты мне точно всё расскажешь?

— Клянусь Монте-Кристо и Дюма!

Положил трубку. Шнур послушно змеёй уполз обратно к аппарату.

Китти сидела в кресле, держа в руках мой платок, и смотрела на меня — теперь уже снизу вверх, — и в её глазах было что-то среднее между возмущением, смехом и тем самым особенным, женским торжеством, которое всегда появляется, когда они понимают, что только что получили над тобой власть.

— Каждый раз, — медленно произнесла она, — каждый раз, когда я думаю, что уже знаю все твои фокусы, Кит, — ты не перестаёшь меня удивлять.

— Это, — ответил я, застёгивая ширинку и стараясь, чтобы голос звучал как можно более деловито, — потому что ты раньше жила скучной жизнью.

Она сама засмеялась, закрыла лицо ладонями с платком. Я подошёл, наклонился, поцеловал её в макушку — в эти медовые волны, которые пахли её духами и немного мной.

— Китти, — сказал я тихо, уже совсем другим голосом. — Мне нужно будет на пару дней слетать в Новый Орлеан.

Она оторвала ладони от лица. Посмотрела.

— Зачем?

— За деньгами, Китти. Нам нужно выиграть месяц. До тех пор, пока не придёт выручка с первого номера и пока не напечатают второй. Я придумал, как их достать.

— Новый Орлеан? — Она прищурилась. — Кит, что за игры?

— Потом расскажу. Обещаю. Когда вернусь.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно сложила мой платок, убрала в карман своего платья. Поднялась. Поправила юбку. Прошла к двери.

У двери обернулась.

— Кит, — сказала она. — Возьми с собой Гвидо. Прошу!

Сил сопротивляться у меня не было, я только кивнул. Как только Китти вышла, я вынул из коробки маленькую, не самую заметную белую булавку — и воткнул её точно в дельту Миссисипи, там где располагался Новый Орлеан. Я точно там найду клад!