Везет тому, кто сам везет. Истина старая, но по-прежнему верная. Когда судья Ди Маджо объявил, что журнал не прошел тест Хиклина — зал дружно выдохнул. Мы обнялись с Аароном, дождались, когда прозвучит стук молотка по подставке и пошли на выход. Там нас уже ждали журналисты:

— Мистер Миллер, значит ли все это, что теперь в Штатах можно легально продавать порнографию?

— Какую голую звезду теперь вы поместите на обложку 2-го номера⁈

На крыльце суда на нас обрушился град вопросов от репортеров. Они напирали, слепили вспышками фотоаппаратов.

— Господа! — я поднял руку, призывая к тишине — Американское правосудие показало свою силу и справедливость…

Примерно в таком духе я распинался минут пять, а потом, не отвечая на вопросы, мы уехали в офис. Рядом с которым все еще стояла толпа. Но теперь она была разделена на две части полицейскими. Слева все те же самые, знакомые фанатики, чьи лица уже примелькались. Справа — группа молодых парней и девчонок. И там я к удивлению обнаружил… Кристи! Блондинка была одета в легкий приталенный плащ, белый берет, держала плакат в руке — «Нет цензуре»!

Я подошел ближе, расцеловал ее в обе щеки. Она мигом покраснела.

— Вот Кит, познакомься! Это наш студенческий комитет прямого политического действия. Мы входим в демократическую партию, отделение в Лос-Анджелесе.

Девушка начала перечислять имена парней, подруг, которые ответили дружным свистом на крики фанатиков «Прочь из города», «Долой порнографа!».

— А это Кристофер Миллер! — представила меня студенческому комитету Кристи — Вы его вчера видели по ТВ

— Круто выступил!

— Молодец, так их!

Молодежь меня одобрила, тут же посыпался град вопросов о журнале, планах на 2-й номер, о «зайках». Я кивнул Гвидо, чтобы он вынес десяток номеров. Раздал их лично. Меня даже попросили расписаться на нескольких экземплярах. Расту!

Я отвел Кристи в сторону, спросил:

— Ты и правда в демократической партии состоишь? По тебе не скажешь!

— Тупая блондинка? — засмеялась девушка

— Да нет, совсем не тупая. Везде ищешь свою выгоду. И явно найдешь.

— Это правда — согласилась Кристи — Я не из LA. Как ваши Шерил и Сью хвосты коровам на ранчо не крутила, но тоже из бедной семьи рабочих. Мне пробиваться надо. С тобой рядом — девушка прямо посмотрела мне в глаза — Можно очень круто подняться. А главное, быстро! Вон ты на какой тачке раскатываешь уже…

— Хочешь к нам?

— Хочу! — с вызовом ответила блондинка

— В «зайки» пойдешь?

— Платить будешь?

— Да и хорошо. Но контракт жесткий.

— Я уже с тобой трахалась — засмеялась Кристи — И мне даже понравилось. По-жесткому тоже.

— Ты неправильно все поняла. Трахаться со мной это бонус. Но есть и разные денежные штрафы. Если растолстеешь, за ссоры с девчонками… Если будешь трахаться на стороне, залетишь — выставлю вон. Понятно?

Дождавшись кивка, продолжил:

— Плюс нужно будет сфотографироваться голой для журнала.

Кристи задумалась, потом тряхнула головой.

— Я согласна! Даже если выдавят из универа, возьму академ. Потом, как заработаю, доучусь.

Я потер руки. Отлично, 4 зайки у меня есть, два следующих номера я центральные развороты и обложки закрываю красивыми девушками. А там глядишь, еще кто-нибудь появится.

— Молодец. Приходи завтра, оформим тебя. А сейчас колись. Откуда эта массовка у офиса?

— Я спала когда-то вон с тем кудрявым.

— Лоуренсом? Так кажется?

Я пригляделся к высокому, кудрявому парню, что Кристи представила первым.

— Ага, у него родители из Британии. Он сам возглавляет студенческий комитет от демократов, очень политически подкованный. Я как услышала в новостях, что возле офиса Ловеласа митинг консерваторов, сразу подумала, что можно здорово комитетом пропиариться. Ну и тебе помочь. Подкинула идею Лоуренсу. Ну и дальше он все уже сам сделал.

— Правильно все сделала. Ладно, жду завтра с утра.

— Трусики надевать или не надо? — Кристи облизала алым языком губки.

— Надо подтянуть в нашу тусовку Рейчел — я проигнорировал провокацию — Мне нужно две блондинки.

— У тебя уже есть близняшки.

— Если ты будешь постоянно со мной спорить…

— Все, все, я поняла. Подумаю, как.

* * *

В центральном холле было «жарко». Звонило сразу два телефонных аппарата, по третьему Долли разговаривала, одновременно что-то записывая. Сидело с полдюжины посетителей. Я узнал курьера из типографии, юриста от вашингтонской компании, что защищало наши тиражи. Кивнул им, прошел к стойке.

— Доброе утро, Кит! — сказала Долли, зажимая одну трубку плечом и что-то быстро строча в блокнот другой рукой. — Подожди секунду!.. Да, слушаю, «Ловелас»! Нет, мистер Миллер сейчас недоступен… Да, перезвоним… Нет, журнала на складе нет, звоните в клубы «Мокамбо», там еще остались партии…

Я прислонился к стойке, наблюдая это зрелище. Долли работала как телефонная станция целого города — одна. Надо ей нанимать помощников. Увы, займ, что пришел от Хью Брэдли — уже были расписаны. Дорасплатиться за допечатку 1-го номера, авансировать 2-й.

Наконец секретарша с видимым облегчением положила трубку, улыбнулась мне — Уф! С самого утра не продохнуть. Все хотят журнал, Кит. Все. Я уже и счет потеряла, сколько звонков.

— Куда отправляешь?

— Всех по клубам «Мокамбо» — там еще остались экземпляры. Последние, правда, но что-то есть.

— Правильно делаешь, — кивнул я. — Продолжай в том же духе. Обещай, что допечатанные номера выйдут на следующей неделе.

Долли взяла карандаш, стукнула им по блокноту — у неё была такая привычка, когда она собиралась сообщить что-то важное.

— Кит, ещё звонили с телеканала NBC.

— И что им нужно?

— Хотят пригласить тебя на вечернюю программу. «The Today Show» с Дейвом Гарроуэем. Тебя… и Монро. Два гостя.

Я молчал секунду, переваривая это.

NBC. «The Today Show». Дейв Гарроуэй — это не местный Боб с его «Часом Пик» на KTLA. Это не городской скандал. Это национальный уровень. Это вся страна смотрит.

— Ого, — только и сказал я.

— Вот именно, — Долли смотрела на меня с той особой интонацией, которая у неё означала: «Я понимаю, что это серьезно, и жду, что ты скажешь что-нибудь умное». Вот только вырез декольте секретарши сильно отвлекает. Так, надо собраться.

— Позвони им. Дай согласие и обсуди дату, — сказал я. — Только сначала уточни, прямой ли эфир или запись. И кто будет вести — сам Гарроуэй или кто-то из его команды. Это важно.

— Поняла. — Она уже открывала блокнот. — Ещё — много звонков насчёт новой доски для серфа. Раз сорок уже спрашивали, где достать такую доску, как на фотографии. Я не очень понимаю, что отвечать.

Я почесал затылок, взял бумажку, написал адрес Сола. Потом набросал текст телеграммы — жду в LA, можно сделать хороший бизнес на новых досках. Деньги на билет — высылаю переводом. Добавил адрес Ловеласа.

— Вот, — я протянул ей листок. — Пошлёшь это срочно во Фриско. Телеграммой. И вместе с ней — денежный перевод вот этому человеку. Вот тебе сто долларов, чек отдашь Китти.

— Поняла, — Долли убрала всё в ящик, не глядя. Деловая женщина.

Телефоны снова зазвонили хором. Она, как по команде, потянулась ко всем трём. Я оставил её воевать с аппаратами и двинулся дальше — делать обход.

* * *

Рекламный отдел располагался в дальнем крыле, за стеклянной перегородкой. Там у нас работали три девочки — Мэри, Луиза и Пегги, — и все три были из тех, кого принято называть «профессиональными оптимистками»: верили, что реклама в журнале может продать что угодно, включая лёд эскимосам и снег пингвинам.

— Вот мистер, Миллер, познакомьтесь — Мэри представила мне грузного седого мужчину с обветренным лицом, что сидел у нее за столом — Наш первый рекламодатель.

Одет тот был добротно, но без претензий — хороший твидовый пиджак, начищенные, но явно «рабочие» ботинки. Плюс шляпа, которую он снял и держал на коленях.

При виде меня он поднялся, пожал руку.

— Мистер Миллер? Хоакин Фостер. Ферма в долине Сан-Хоакин. Выращиваю зерно, овощи. Специализируюсь на моркови.

— Морковь, — повторил я, пожимая его руку. Рукопожатие было такое, что пальцы пришлось потом незаметно поразминать. — Присаживайтесь, Хоакин. Что привело вас к нам?

Он сел обратно, снова водрузив шляпу на колени, и немного откашлялся — как человек, который знает, что сейчас скажет что-то, чего обычно не говорят в приличных конторах, но всё равно скажет, потому что цель важнее.

— Значит, так, мистер Миллер. Я прочитал ваш журнал. Хороший журнал, передовой. — Он сделал паузу, очевидно ожидая, реакции — Красивые, хм… картинки.

— Спасибо, — сказал я серьёзно.

— Значит, у вас символ — зайцы, верно? Кролики всякие?

— Верно.

— А кролики, как вам известно, — продолжил он с видом человека, который только что открыл тайну мироздания, — любят морковку.

— Это общеизвестный факт, — согласился я.

— Вот! — Хоакин хлопнул ладонью по шляпе. — Я и думаю: сделайте мне фотосессию. Ваша зайка — красивая девушка, значит — с морковкой. Ест ее, держит в двух руках, улыбается, еще что-нибудь. И телефоны моей фермы. Оптовые поставки моркови, дешевые цены! Я хорошо заплачу!

Ширли за его спиной беззвучно улыбалась в папку. Луиза изучала потолок. Мэри кивала каждому слову фермера.

— Сколько? — спросил я.

Хоакин набрал воздуха, выдержал паузу, какую выдерживают люди, когда собираются произнести сумму, от которой сами немного столбенеют.

— Тысячу долларов! — объявил он с видом Рокфеллера, открывающего новый банк.

Я кивнул спокойно.

— Это реально. Костюмы у нас есть, реквизит несложный. Можем организовать.

— Вот! — он снова хлопнул по шляпе. — Сразу понял, вы люди серьёзные. Я и приехал.

— Девочки оформят договор. Но сначала — выберите модель. Мэри, позвони Берни, пусть захватит портфолио.

Наш фотограф примчался тут же. Минуты не прошло.

Фермер открыл папку со снимками, начал, причмокивая, рассматривать девушек. Он явно был человеком, привыкшим оценивать качество продукта внимательно и без суеты.

— Вот эта, — наконец произнёс он, ткнув пальцем в фотографию. — Она мне нравится. Лицо хорошее. И волосы — как у моей дочки в молодости.

Я посмотрел. Пегги — крашеная блондинка, какая-то знакомая фотографа. Грудь четверка, большая. Но сама невысокая и с веснушками. Хороший выбор, надо сказать.

— Отлично. Договаривайтесь, — я кивнул девочкам. — Оформите всё как положено.

Если бы нам еще пяток таких тысячи долларовых рекламодателей в журнал, наш дефицит сильно бы подскоратился. Морковь… мнда. Я то думал, что мы будем двигать дорогие часы, машины, яхты… Но всему свое время. Пойдет пока и морковь.

— Да, мистер Миллер!

Хоакин снова встал, протянул мне руку.

— Спасибо. Слышал про вас всякое. Но вы нормальный человек.

— Нормальней многих, — согласился я и пошёл дальше.

* * *

Редакционная планёрка у Фреда была в самом разгаре. Я услышал её ещё из коридора — по гулу спорящих голосов, смеху и характерному звуку кофейных чашек, которые ставят на стол с излишней горячностью.

Я заглянул в ньюс-рум, увидел, как Синклер, стоял во главе стола и что-то объяснял, чертя в воздухе невидимые схемы. Вокруг него сидели журналисты: пять человек, четверо мужчин и всего одна женщина — Дженет. Высокая, плоскенькая и как говорится «с лица воду не пить». Единственный плюс — огромные, голубые глаза и густые ресницы. Говорила она писклявым голосом, постоянно краснела. Была она в редакции, что называется «на посылках». Принеси, подай, типа стажера. Вот и сейчас она сидела и стенографировать встречу.

Я зашел в комнату, сел справа от Фреда.

— Что обсуждаем?

— Тема второго номера, — сказал он сразу. — Вот сидим, ломаем голову.

— И что уже придумали?

— «Первые», — Синклер закурил сигарету. — Первая красавица страны…

— Первые деньги, — начали накидывать журналисты

— Первая машина…

Я слушал, как голоса перебивают друг друга, как тема обрастает вариантами — хорошими, скучными, неожиданными. «Первые» — это была хорошая идея. Сильная. Было в этом что-то настоящее.

Но чего-то не хватало. Чего-то живого. Человеческого. Того, что заставляет читателя оторваться от кресла и сказать вслух: «О, и у меня было что-то похожее!»

— «Первые» — хорошая тема, — согласился я. — Но нам нужны личные истории. Истории людей — мужчин и женщин — про первый раз.

Пауза.

Такая пауза, которая бывает, когда в комнате все всё поняли, но никто не хочет быть первым, кто это скажет вслух.

— Первый… секс? — Синклер формулировал осторожно, как сапёр.

— Именно. Красивые истории. Без пошлости, без грязи — живые, человеческие. У каждого оно было. И у каждого — по-своему. Это и есть то, чего не хватает нынешним журналам — настоящей жизни.

— А смешные можно? — подала голос Дженет из своего угла, не отрываясь от блокнота.

Все на нее с удивлением посмотрели.

— Ну давай, — согласился я. — Слушаем.

Дженет отложила карандаш. Поправила волосы.

— Это у меня случилось в шестнадцать лет. Родители отправили на всё лето в скаутский лагерь. Лагерь хороший, всё замечательно, только танцулек не было. Совсем. А мне хотелось. Ну и решила я как-то выбраться на местный взрослый дансинг в соседний город…

В комнате стало тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда люди слушают по-настоящему. Такой откровенности никто не ожидал от этой тихони.

— Удалось пробраться. Я высокая — метр семьдесят — и выглядела постарше, чем была. Накрасилась еще. Меня сразу пригласили на медленный танец. Парень, взрослый, красивый. Я в восторге: первый раз на взрослом дансинге, и сразу внимание! Потом пошли на лавочку. Он меня обнял, поцеловал… Я думаю: вот класс! А он шепчет: пойдём в машину. У него «Бьюик» старенький на горке стоял.

Синклер аж забыл про сигарету. Все смотрели на Дженет.

— Сели на заднее сиденье. Он начал лапать, полез под юбку…

Журналисты переглянулись. Кто-то немного покраснел. Кто-то наоборот — прикрыл лицо папкой. Дженет лишь поправила волосы и посмотрела на всех с лёгким лукавством — как кошка, которая знает, что за ней наблюдают, и которой это совершенно всё равно.

— Ну, я ему дала. А в самый ответственный момент — «Бьюик» снялся с ручника от наших… плясок. Тихонько так покатился под горку. А там внизу пекарня. Ну мы со всей дури и влетели прямо в витрину!

Смех начался сначала у Фреда — он просто не смог сдержаться, — потом перекинулся на остальных, как пожар в сухую погоду.

— Слава богу, людей не было — вечер уже, пекарня закрыта, — продолжала Дженет спокойно, перекрывая смех. — Вылезаем голые. Голова кружится. Всё в муке. Вот так лишилась девственности.

Хохотали все. Я тоже — впервые за много дней по-настоящему, от живота.

— Годится, — сказал я, когда немного успокоились. — Фред, запиши. Пустим в юмористическую рубрику. Дженет, ты молодец.

— А что потом было? — не выдержал Синклер. — Ну, после пекарни?

Дженет вздохнула — с той интонацией, с которой вздыхают люди, вспоминая несправедливость мироздания.

— Отмылась кое-как, оделась. Пришла обратно в лагерь — а там меня уже вожатый поджидает. Суровый такой дядька, весь в добродетелях. Ну что, говорит, нагулялась? И едва ли не развратной женщиной меня называет. Назавтра — весь лагерь построили. Меня при всех отчитали за самовольную отлучку и выгнали.

— Из лагеря? — уточнил Синклер

— Из лагеря, — подтвердила Дженет. — Я потом несколько дней плакала. Удовольствия, считай, не получила, и ещё из лагеря с позором выгнали. Обидно вдвойне.

Так что этот первый раз я запомнила навсегда.

Да, это было то, что нужно. Истории. Живые, настоящие, немного смешные и немного горькие — такие, какими они и бывают в жизни, когда никто не смотрит и не оценивает.