Собираясь к Андрею, я стояла перед гардеробом с чувством, сравнимым разве что с выбором оружия для дуэли или составлением ядерного кода. Это был не просто подбор одежды — это была разработка тактики, тонкой и многослойной, как паутина. Надеть броню «пьяного шоколада» было бы слишком агрессивно, прямой вызов, на который его адвокатская натура могла среагировать отторжением. Явиться в «униформе аналитика» — слишком отстраненно и невыразительно, что могло быть воспринято как слабость. Мне нужен был тонкий, почти ювелирный баланс между силой и уязвимостью, между статусом и просьбой о помощи, между «я сама всего добилась» и «только ты можешь мне помочь». Мой выбор после двадцати минут тактического анализа содержимого шкафа пал на платье-футляр цвета слоновой кости — безупречного кроя, подчеркивающего каждую линию, но лишенного вызывающей яркости, цвета благородной сдержанности. Поверх — бежевый тренч, который я набросила на плечи, не продевая руки в рукава. Этот жест создавал иллюзию легкой, почти интимной небрежности, будто я только что заскочила между важными встречами, сбросив на бегу пальто. Туфли-лодочки на каблуке, достаточно высоком, чтобы добавить роста и уверенности, но не настолько, чтобы выглядеть как откровенное оружие соблазна. И миниатюрные жемчужные сережки — намек на классическую, вневременную элегантность, а не на показную, кричащую роскошь. Весь ансамбль был идеальным «троянским конем». Он без единого слова сообщал: «Я успешна, я состоятельна, я из твоего круга, я знаю цену вещам и людям. Но сейчас мне нужен именно твой совет, твоя защита». Он скрывал сталь лезвия под шелковой бежево-слоновой оболочкой, оставляя Андрею приятную, лестную иллюзию, что именно он, сильный и могущественный, приходит на помощь старой, все еще привлекательной подруге, попавшей в затруднительное положение. Это был спектакль, где костюм был ключевой репликой.

Я ехала через центр Тарасова, и город проплывал за стеклом, как декорация к моему маленькому, но жизненно важному спектаклю. Яркие вывески бутиков, сонные коты на подоконниках старых, облупленных особняков, спешащие по своим мелким делам прохожие — весь этот живой, дышащий организм был лишь фоном для моей миссии. Я мысленно прокручивала образ Андрея Мельникова, сканируя его, как сложное устройство с устаревшим, но все еще работающим паролем. Студенческие годы… Он был самым амбициозным, самым «голодным» на нашем потоке. Худощавый, с горящими, почти фанатичными глазами и неуемной, всепоглощающей жаждой признания, успеха, денег. И он был влюблен в меня. Глупо, безнадежно, по-юношески восторженно, как это бывает в двадцать лет, когда каждая девушка кажется богиней, сошедшей с пьедестала. Я никогда не отвечала ему взаимностью, но и не отталкивала резко, инстинктивно понимая, что его обожание — это удобный инструмент, рычаг, который можно использовать для решения мелких учебных проблем или для поднятия самооценки в дождливый день. Сейчас он был успешным, состоявшимся адвокатом, владельцем собственной конторы с громким именем. Но я была почти на сто процентов уверена, что за этим глянцевым дорогим фасадом скрывалась та же самая неутоленная потребность — в признании, в азарте, в том, чтобы чувствовать себя не просто высокооплачиваемым клерком, перебирающим корпоративные бумаги, а участником чего-то настоящего, рискованного, пахнущего не деньгами, а страстью. Его жизнь, вероятно, превратилась в предсказуемую рутину дорогих костюмов, совещаний и отпусков на Бали. Мое дело, пахнущее скандалом, миллионным наследством, призраком знаменитого художника, юридическим риском и намеком на криминал, было для него шансом снова почувствовать вкус настоящей, не симулированной игры. Я была готова предложить ему этот вкус, эту инъекцию адреналина в обмен на его юридический иммунитет.

Его офис располагался в одном из новейших бизнес-центров: стеклянно-стальная башня, слепяще блестевшая под лучами бледного осеннего солнца. Внутри царила стерильная, дорогая, купленная за большие деньги тишина, нарушаемая лишь тихим, почти неощутимым гулом системы кондиционирования и приглушенными шагами по идеальному ковру. Меня провели через зал ожидания с дизайнерскими креслами, в которых никто не сидел, и встретили у лифта ассистенткой, чья улыбка была такой же безупречной, отточенной и безжизненной, как и весь этот интерьер.

Андрей ждал меня в своем кабинете. Он поднялся из-за массивного стола из глянцевого темного дерева, и я провела моментальный, за долю секунды, психологический сканер. Дорогой, безупречно сидящий костюм-тройка, будто вторая кожа. Идеально, с математической точностью завязанный галстук, часы на запястье, бросающие на стол дорогие блики. Он заметно располнел, в его движениях появилась уверенная, немного тяжелая, властная плавность человека, привыкшего, что его слова — закон. Но глаза… глаза остались прежними — умными, проницательными, гипнотизирующими, и в их глубине, за слоем профессиональной сдержанности, все еще теплился, нет, даже горел тот самый огонек, который зажигался при моем появлении двадцать лет назад. Он стал жестче, дороже, отполированнее, оброс защитными слоями. Но в основе своей, в самой своей сердцевине, он все еще был «моим мальчиком», тем самым амбициозным студентом, который смотрел на меня как на недостижимый, волшебный идеал.

— Татьяна. — Его голос прозвучал тепло, бархатно, с легкой, едва уловимой, но для моего слуха очевидной ноткой ностальгической нежности. Он обошел стол и на мгновение задержался, словно решая, обнять ли меня по-дружески или сохранить дистанцию. Я ловко парировала, протянув руку для четкого, делового рукопожатия, и его пальцы на миг сжали мои чуть крепче, дольше, чем того требовал протокол, выдавая всплеск эмоций.

— Андрей, — улыбнулась я своей самой открытой, солнечной, не содержащей и капли привычного сарказма улыбкой. — Прости, что ворвалась без предупреждения, как ураган. Твоя ассистентка, наверное, чуть не умерла от ужаса, увидев меня в расписании.

— Для тебя, Тань, у меня всегда есть время. — Он указал мне на низкое, но невероятно удобное кожаное кресло напротив своего импозантного стола. — Давно не виделись. Ты… не меняешься. Выглядишь потрясающе.

— Старею, как все, по законам физики и гравитации, — легко отмахнулась я, устраиваясь поудобнее и позволяя тренчу мягко, почти чувственно соскользнуть с плеч на спинку кресла, открывая платье-футляр. — В отличие от тебя. Похоже, дела идут более чем хорошо. Офис говорит сам за себя.

— Не жалуюсь. — Он откинулся в своем кресле, сложив руки на столе в эталонном жесте уверенного в себе человека. — Но что привело ко мне частного детектива такого высокого полета? Уж не нанял ли тебя кто-то из моих конкурентов шпионить за моей скромной фирмой? — Легкий, почти флиртующий, игривый тон.

Идеально. Он входил в игру. Я позволила себе смущенно, по-девичьи улыбнуться, на мгновение опустив взгляд, будто ловя себя на том, что пришла просить о помощи.

— Хотелось бы, чтобы все было так просто и безоблачно. Нет, Андрей, я пришла не как детектив, не как профессионал. Я пришла как старый друг, у которого, к сожалению, серьезные проблемы. Очень серьезные. — Я увидела, как в его глазах вспыхнул неподдельный живой интерес. Скука его размеренной, предсказуемой жизни была прогнана в мгновение ока. Он снова чувствовал себя героем, готовым к подвигу.

— Рассказывай, — произнес он, и в его голосе появилась та самая, знакомая мне по студенческим временам, готовность к приключению, к риску, к чему-то большему, чем параграфы и договоры. И я рассказала. Искусно, выверенно, опустив, конечно, самые пикантные и криминальные детали о фальшивом завещании, тайной студии и своих сомнительных методах. Я описала дело Кастальского как благородную, запутанную сагу о наследстве, где я работаю на стороне света и справедливости (в лице Академии и Анны) против сил тьмы и алчности (в лице Виктора). Я нарисовала картину борьбы за наследие гения против жадного, беспринципного племянника. А затем, сделав паузу и позволив голосу дрогнуть на самой грани, перешла к сути: официальное уведомление, внеплановая проверка моей лицензии, инициированная Виктором через его связи.

— Он пытается просто вывести меня из игры, Андрей. Убрать с доски. Не потому, что я нарушила закон — я чиста, как стеклышко. А потому, что я подобралась слишком близко к истине, к его грязным секретам. Ему не нужна правда, ему нужны тишина и время, чтобы все похоронить и присвоить.

Андрей слушал внимательно, его лицо было маской профессиональной концентрации, только пальцы слегка постукивали по столешнице, выбивая немой ритм размышлений.

— Стандартная, примитивная, но, увы, часто эффективная тактика, — заключил он, когда я закончила. — Завалить бумагами, создать административный барьер, истощить ресурсы. Дорого, но для них это мелочь. Что ты хочешь от меня, Таня? Совета? Консультации?

— Нет. — Я посмотрела ему прямо в глаза, отбросив маску легкой неуверенности. Мой голос приобрел твердые, стальные, деловые нотки. Взгляд стал прямым и цепким. — Я хочу, чтобы твоя контора стала моим официальным юридическим представителем в этом вопросе. Чтобы ты лично направил им ответ на их уведомление. Не письмо, а ультиматум. На бланке твоей фирмы. С твоей личной подписью. Чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело.

Он замер, оценивая. Я буквально видела, как в его голове с бешеной скоростью крутятся цифры, оценки рисков, репутационные издержки, потенциальные выгоды. Адвокат в нем боролся с романтиком.

— Таня, это… ты понимаешь, это прямое вступление в конфликт с человеком, у которого очень серьезные ресурсы и, как я понимаю, не самые чистые методы, — начал он осторожно.

Но я его перебила мягко, но настойчиво, переводя разговор в плоскость выгоды:

— Это высокопрофильное, громкое дело, Андрей. Дело Кастальского — на слуху у всего города. Когда я найду настоящее завещание и вся эта афера вскроется, твоя фирма будет ассоциироваться не с мелкой бюрократической волокитой, а с победой справедливости над жадностью, права — над беззаконием. Это пиар, который не купишь ни за какие деньги. А пока… пока твое имя и твоя репутация просто заморозят эту атаку. Виктор не станет воевать с «Мельниковым и партнерами». Он не настолько глуп, чтобы открывать второй, юридический фронт против такой силы. Ему хватило проблем со мной.

Внутренне я наблюдала за этим процессом переговоров с холодным, почти клиническим цинизмом. Вот она, истинная цена старой дружбы и неразделенной любви. Я безжалостно переводила наши общие воспоминания, его юношеские, неостывшие чувства на сухой, бездушный язык деловых активов и стратегических инвестиций. Это был дорогой, аморальный, но необходимый шаг. Я словно брала старый, пыльный моральный вексель, выданный мне двадцать лет назад, и предъявляла его к погашению с грабительскими процентами. Использовать чью-то неразделенную любовь как финансовый и юридический щит — это пахло откровенной подлостью, почти проституцией чувств. Но цена моей лицензии, цена дела Кастальского, которое незаметно для меня самой стало чем-то большим, чем просто работа, превратилось в личную миссию, была неизмеримо выше этой моральной платы. Некоторые мосты, особенно те, что ведут в прошлое, приходится сжигать дотла, чтобы обеспечить себе переправу в будущее. И я, без тени сомнения, подожгла этот мост, облив его бензином его же старых чувств.

Андрей смотрел на меня, и я видела борьбу в его глазах. Осторожность успешного, прагматичного адвоката боролась с азартом того самого голодного студента, который когда-то мечтал о великих свершениях и подвигах ради прекрасной дамы.

— Ты просишь меня бросить вызов человеку с практически не ограниченными ресурсами и, судя по всему, с очень грязными руками, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Без каких-либо гарантий успеха. Ты просишь меня сделать ставку на тебя.

— Я прошу тебя инвестировать в правду, — парировала я, не отводя взгляда. — А правда, как ты сам отлично знаешь, всегда в конечном счете дороже стоит любой лжи. И кроме того, — я позволила голосу снова смягчиться, в нем зазвучали теплые, почти интимные нотки, заставляющие вспомнить молодость, — разве мы не всегда были друг за друга горой? Помнишь, в институте, ты помог мне с тем зачетом по римскому праву… ты тогда ночь не спал, готовя меня…

Он рассмеялся, и его лицо наконец расслабилось, напряжение спало. Этот намек на старую, почти забытую историю, на нашу общую беззаботную молодость, стал последним решающим аргументом, перевесившим чашу весов.

— Ладно, черт возьми, Танька, — выдохнул он, сдаваясь с улыбкой. — Ты всегда умела меня втянуть в авантюры. Я сделаю это. Но при одном условии: полная, стопроцентная прозрачность. Ты держишь меня в курсе всех твоих шагов, всех твоих находок. Я не люблю и не хочу сюрпризов, особенно в таком деле.

— Никаких сюрпризов, — солгала я с самой искренней, лучезарной улыбкой, зная прекрасно, что как минимум половину информации о дневнике, о тайной студии и о своих планах с Кирьяновым он от меня так и не получит. — Только факты. Чистые, как слезы младенца, факты.

Мы обсудили детали, он нажал на кнопку вызова и продиктовал ассистентке первые четкие распоряжения по моему делу. Я сидела и смотрела, как работает отлаженный, мощный механизм его фирмы, и чувствовала, как с моих плеч спадает тяжелый, давящий камень административной угрозы. Юридический щит был получен. Теперь Виктору Кастальскому предстояло бороться не с частным детективом-одиночкой, а с одной из самых влиятельных и известных юридических фирм города. Его бюрократическая, бумажная атака теряла всякий смысл и становилась для него крайне невыгодной. Он, Андрей, дал мне ровно то, что мне было нужно, — время и пространство для маневра, иммунитет от юридического террора.

Выйдя из офиса, я не стала сразу садиться в машину. Я остановилась на тротуаре, закуталась в тренч, спасаясь от резкого порыва ветра, и сделала глубокий, почти жадный вдох прохладного, прозрачного осеннего воздуха. Чувство освобождения, сброшенных оков было почти опьяняющим. Один, самый опасный фронт был закрыт. Пора было переходить от анализа, поиска союзников и оборонительных маневров к реальным, наступательным действиям. Я потратила несколько секунд на саморефлексию. На мгновение мне стало гадко, почти тошнотно от осознания того, что я только что сделала. Я использовала его. Холодно, расчетливо, почти как последняя стерва, использовала его старые, ни в чем не повинные чувства как разменную монету. Я почувствовала себя почти негодяйкой, спекулянткой на чужой душевной слабости. Но это чувство было мимолетным, как осенний лист, подхваченный ветром. Мой внутренний цинизм, закаленный годами борьбы за выживание в этом городе волков, тут же отмахнулся от этой слабой сентиментальной эмоции. «Выживает сильнейший, Танька, — прошептал он мне на ухо. — А сильнейший — это тот, кто использует все доступные активы. Его чувства — это его проблема. Твоя проблема — выиграть дело». И я согласилась с этим внутренним голосом. Не было места сожалениям. Был только путь вперед.

Чувство легкости и победы длилось ровно до того момента, пока я не осознала следующую задачу. Юридический щит был на месте. Теперь мне был нужен доступ к рычагам реального давления, к официальной, закрытой информации, которую я, частный детектив, не имела возможности получить. Мне нужен был доступ к служебным базам, к негласным проверкам, к архивам. Мне нужен был Кирьянов. Настоящий, живой, ворчливый и безоговорочно преданный Кирьянов.

Я достала телефон. Палец привычно нашел его номер в записной книжке, тот самый, что никогда не менялся. Я набрала. Он ответил на третьем гудке, его голос был привычно усталым, хриплым от бессонных ночей и крепкого табака, но в нем не было ни капли удивления.

— Танька? — произнес он. — Опять что-то стряслось? Горит?

— Привет, Киря, — сказала я, глядя на бесконечный поток машин, спешащих куда-то по своим делам. — Мне нужна встреча. Срочная. Строго конфиденциальная. Не по телефону. Никаких кафе, никаких публичных мест.

— Что-то серьезное нарисовалось? — спросил он, и я услышала, как он прикуривает сигарету.

— Да, — ответила я коротко. — Касается того же дела, Кастальского. Нашла кое-какие серьезные зацепки, вырисовывается большая картина. Но без тебя, старина, мне не обойтись. Нужна твоя помощь. Информационная.

Он вздохнул, глубоко затянулся, но в его голосе не было ни раздражения, ни нежелания. Лишь привычная, спокойная готовность помочь, вступить в бой, прикрыть спину.

— Ладно, — буркнул он. — Завтра днем приезжай ко мне. В участок не надо, знаешь где. У подъезда. Не забыла?

— Знаю, Киря, помню, — кивнула я, хотя он в трубке этого не видел. — Спасибо большое.

— Смотри у меня, Тань. — Он произнес свою коронную фразу, в которой скрывалась и угроза, и отеческая забота: — Чтобы все по-умному. Не лезь на рожон.

— По-умному, — подтвердила я, и он положил трубку.

Я убрала телефон в карман и наконец села в машину. Ветер трепал волосы, но я его почти не чувствовала, мои мысли были уже далеко. Пазл складывался. Юридический щит от Андрея. Информационная и силовая поддержка от Кирьянова. Теперь у меня были все инструменты, все рычаги, чтобы начать настоящую решительную охоту.

Я завела мотор и плавно тронулась, сливаясь с потоком машин. Итоги были подведены. Юридический щит от Андрея получен ценой морального компромисса, который я уже почти переварила. Кирьянов активирован и ждет меня завтра. Все было готово. Я ехала по вечернему городу, и мысли сами выстраивались в четкую линию. Виктор скоро получит отпор от юридического фронта и наверняка сделает новый, более агрессивный и, вероятно, уже не юридический, а физический шаг. Он поймет, что бумагами меня не взять. Значит, в ход пойдут другие методы. А это значило, что я должна быть на два шага впереди. У меня был козырь — дневник Кастальского. Теперь, с защищенными тылами, я могла полностью погрузиться в его расшифровку, в поиск того самого «сокровища на видном месте». Пора было переходить от обороны к решительному, тотальному наступлению.

Я свернула на свою улицу, но ощущения покоя или возвращения домой не было. Было чувство летчика, идущего на взлет. Гул нарастающих оборотов, дрожь управления, устремленность вперед, в ночь. После получения защиты от Андрея я перешагнула некий рубеж. Из обороняющейся я превратилась в охотницу. И теперь я была готова к самой опасной, самой темной части расследования — к работе с Кирьяновым, к погружению в мир официальных данных и неофициальных намеков, которые должны были привести меня прямо к логову Виктора Кастальского.