Утро началось с резкого, оглушительно настойчивого треска домофона в моей квартире. Я стояла на кухне, глядя в окно, и этот звук врезался в предрассветную тишину, как нож в спину, грубо и без предупреждения.

На маленьком черно-белом экране высветилось лицо молодого, гладко выбритого парня в строгой куртке с вышитым логотипом одной из самых пафосных и дорогих юридических фирм Тарасова. Канцелярия «Фемида и Партнеры». Те самые, кто брал за час консультации столько, сколько я тратила на свой ежедневный, тщательно выверенный прикид. Их услуги были не для таких, как я. Их нанимали корпорации, чтобы давить мелких предпринимателей вроде меня.

— Татьяна Александровна Иванова? — Голос из динамика был вышколенным, отполированным до зеркального блеска, без единой живой эмоции, как у робота-ассистента.

— Я, — ответила я, и мой собственный голос прозвучал хрипло от внезапного напряжения.

Я нажала кнопку «Открыть», чувствуя, как совершаю нечто роковое. Через три минуты, ровно столько, чтобы подняться на мой этаж, в щель приоткрытой двери просунули плотный, тяжелый коричневый конверт из крафтовой бумаги, пахнущий дорогим клеем и официальной угрозой. Бумага была настолько качественной, тактильно приятной, что ее хотелось погладить, как дорогую ткань.

Я не стала вскрывать его сразу, повинуясь какому-то древнему инстинкту самообороны. Я отнесла конверт в гостиную, положила на низкий стеклянный журнальный столик и села напротив в кожаное кресло, скрестив руки на груди, как будто пытаясь защититься от невидимого удара.

Прежде чем вскрывать конверт, мне нужно было переодеться. Джинсы и простой свитер, в которых я была, не подходили для принятия стратегических решений, от которых зависела моя будущая жизнь. Это был не тот уровень. Я прошла в спальню и облачилась в свою «униформу аналитика» — брючный костюм из невесомого, но плотного кашемира цвета «мокрый асфальт». Брюки с идеальной, острой стрелкой, пиджак, сидящий на мне так, будто его шили на моем теле, и под ним — простая, но убийственно дорогая шелковая майка алого цвета, мой тайный, яростный вызов серости и безликости предстоящего дня. На ноги — дорогие, но намеренно стоптанные до состояния домашних тапочек мокасины из мягчайшей кожи нубук. Этот костюм не был броней для выхода в свет, для соблазнения или устрашения. Это был мой боевой шлем с системой климат-контроля, мой рабочий комбинезон для «думанья мыслей», мой скафандр для погружения в океан чужих подлостей.

Вернувшись в гостиную, я вскрыла конверт острым ножом для бумаг. Официальный бланк. Логотип. Длинные, витиеватые, нарочито сложные фразы, сотни слов, чтобы донести простую, как удар кирпичом, мысль: «На основании поданной жалобы о нарушении вами пунктов 7.3 и 11.2 Закона о частной детективной деятельности, инициируется внеплановая проверка вашей лицензии…» Далее следовал унизительно длинный список требований: предоставить все архивы дел за последние три года, финансовые отчеты, все договоры, объяснительные по полутора десяткам надуманных, сфабрикованных пунктов. Стандартный набор цепкого, беспринципного юриста, который знает, что, даже если ничего не найдут, сам процесс, сама волокита отнимут уйму времени, сил, нервов и денег. Цель была не в том, чтобы лишить меня лицензии. Цель была в том, чтобы вывести из игры на неделю, вымотать, а лучше — навсегда деморализовать, заставить сдаться и уйти. И вместо ярости, которую я ожидала почувствовать, меня охватило странное, холодное, почти циничное возбуждение. Началась настоящая игра. Виктор перестал церемониться и показал свои карты. Теперь и я могла не стесняться в средствах.

Гнев — это самая дорогая, самая невосполнимая и самая бесполезная валюта в нашем бизнесе. Его нельзя направлять на противника, растрачивая впустую. Его нужно копить, как золотой запас, переплавлять в холодную, отточенную до бритвенной остроты сталь расчета. Я чувствовала, как внутри меня закипает лава — яростная, слепая, разрушительная. Это было покушение на мою свободу, на мое право быть собой, на мой личный суверенитет. Лицензия для меня была не просто бумажкой. Это был воздух, который я вдыхала, независимость, которую я выстрадала, и право выносить свой собственный, частный приговор подлецам этого мира. Но я годами тренировала в себе этот тумблер, этот рубильник, который переключал меня с режима «человек» на режим «аналитический процессор». Щелк. Лава остыла, превратилась в лед. Эта бумажка была не угрозой. Это был комплимент. Высшая форма лести. Виктор Кастальский, этот самонадеянный, напыщенный пижон, по-настоящему испугался.

Испугался настолько, что решил ударить по самому больному, по самому уязвимому месту — по моей легальности, по моему статусу в этом мире. Он понял, что финансовые крючки не работают, что его попытки запугать меня в его стеклянном кабинете провалились с треском, и теперь он тянул за собой тяжелую, бездушную, бюрократическую артиллерию. Значит, я на правильном пути. Значит, он не нашел настоящее завещание и паникует, мечется, пытаясь остановить меня любыми средствами. Приятно, черт возьми, сознавать, что твоя работа вызывает такую бурную дорогостоящую реакцию.

Я отложила письмо, этот изящный пергамент с объявлением войны, и достала свой бархатный истрепанный мешочек. Кости. Пора было спросить совета у главных, самых честных моих союзников.

— Ну что, друзья, — прошептала я, сжимая их в ладони, ощущая их привычную прохладу. — Распутали мы паутину достаточно, чтобы старый жирный паук решил ее порвать? В чем истинная, скрытая природа этого юридического удара? Примитивный блеф? Отчаянная паника? Или нечто более хитрое и опасное?

Я встряхнула кости в сложенных лодочкой ладонях, услышав их сухой, костяной стук, и бросила их на стеклянную столешницу. Они закрутились, заплясали, звякнули друг о друга и замерли как по команде. После третьего раза итог был таков: три, девять, семнадцать. Всего — двадцать девять.

Мой мозг, настроенный на их язык, мгновенно выдал расшифровку. Беспокойство, тревога, нервозность, ожидание резких, неконтролируемых перемен. Общая трактовка сложилась в моей голове мгновенно, ясной и недвусмысленной формулой: «Отвлечение и блеф». Виктор действовал поспешно, его атака была незрелой, основанной на иллюзиях контроля и собственного могущества. Он пытался грубой силой завершить мое расследование, создав видимость юридической мощи, но на самом деле испытывал глубинную тревогу и слепо надеялся, что этот шум, эта бумажная буря собьет меня с толку, заставит отступить. Это было искушение — поддаться панике, уйти в глухую оборону, зарыться в бумаги. Но кости указывали четко: его сила призрачна, его уверенность — ширма.

Я убрала кости обратно в мешочек с чувством прилива холодной, почти стальной уверенности. Они никогда не давали мне конкретных фактов: не называли имен, не указывали адреса, не диктовали пароли. Но они безошибочно, как самый точный в мире детектор лжи, диагностировали мотивацию, вскрывали истинные намерения, как скальпель вскрывает гнойник. Моя вера в них была непоколебима, иррациональна и абсолютна, как вера сапера в свой миноискатель. Пистолет «Макарова» мог дать осечку, юридические кодексы — трактоваться двояко, люди — предавать, но эти три двенадцатигранных кости были единственной незыблемой константой в моем мире, сплошь состоящем из лжи, полутонов и предательства. Они были моей внутренней, духовной системой наведения.

Теперь, с кристальным пониманием мотива Виктора, можно было строить не оборону, а полноценное, яростное контрнаступление. Я взяла свой черный блокнот и дорогую капиллярную ручку, которая писала с шелковым, почти неслышным шипением. Пора было разработать исчерпывающую, многоуровневую стратегию на все случаи жизни, которая превратила бы эту жалкую угрозу в блестящую возможность.

Первым и самым вероятным я рассматривала сценарий простого примитивного блефа. Вероятность — восемьдесят процентов. Виктор не рассчитывал реально отобрать лицензию, ему отчаянно нужно было время и оперативное пространство. Он надеялся, что проверка затянется на недели, что я зароюсь с головой в бумаги, брошу активные поиски по городу, и он сможет спокойно, без моих докучливых глаз, искать настоящее завещание сам, пока я отбиваюсь от наемных юристов. Мой ответ был прост, как удар топором: имитация полного отступления. Я предоставлю все запрошенные документы, но сделаю это максимально медленно, с проволочками, буду задавать уточняющие вопросы, растяну процесс на максимальный срок, создав видимость своей полной погруженности в эту бюрократическую волокиту. А через пару дней, когда Виктор будет с нетерпением ждать первых признаков моей паники и замешательства, я организую «утечку». Ленке-француженке, самой бескорыстной и эффективной балаболке во всем Тарасове, я по секрету пожалуюсь, что вынуждена свернуть «это дурацкое, невыгодное дело с художником» из-за внезапных проблем с лицензией. Я знала ее как облупленную: через три часа это узнает весь местный бомонд, а через шесть долетит до ушей Виктора. Он должен был поверить, что его блеф сработал идеально. А пока его внимание будет приковано к моей мнимой капитуляции, я удвою, утрою усилия по поиску тайной студии в южном секторе. Его удар по мне был лучшим индикатором, что я рядом с целью, что дышу ему в затылок.

Второй сценарий, наихудший, но маловероятный — всего пять процентов — это реальный отъем лицензии. Он означал потерю легального статуса, финансовый крах, необходимость начинать все с нуля, вернуться в нищету и безвестность. Виктор мог пойти на это только в одном случае: если бы он уже нашел завещание и теперь хотел просто добить меня из принципа, из чистой, неподдельной ненависти. Но пока он этого не сделал, это была пустая угроза. Мой план на этот случай, мой «План Б» заключался в трех жестких, безжалостных шагах. Мне потребуется юрист-тяжеловес, который сможет формально вести дело от своего имени, пока я буду работать в глубокой тени, как призрак. Мне нужен тот, кому я могу доверять на уровне инстинктов и кто обладает безупречной, непробиваемой репутацией. Это являлось прямой, неотложной мотивировкой для обращения к Андрею Мельникову. Он мой бывший однокурсник, блестящий, беспринципный адвокат, и он… все еще испытывает ко мне определенную неразделенную слабость. Его имя, его репутация должны были стать моим щитом. Параллельно все неофициальные источники — Венчик Аякс, его уличная сеть, прочие маргиналы и информаторы — переходили бы в режим полной, тотальной активности. Расследование уходило бы в подполье, на дно городского дна. И я начинала бы срочно, немедленно выводить часть средств в наличность и на запасные, мертвые счета. Те самые двести долларов в день, что тратились на информацию, теперь уходили бы на черный день, на выживание в условиях полного запрета профессии.

Третий вариант с вероятностью в десять процентов предполагал неожиданные переговоры. Виктор, не добившись быстрого результата запугиванием, мог неожиданно предложить сделку. Откупиться. Это был бы верный признак его страха, но и уникальная возможность. Мой ответ был бы дерзким, почти оскорбительным. На такую встречу я надела бы свое самое дорогое и неудобное пальто цвета «пьяный шоколад» и те самые бриллиантовые сережки, купленные после одного особенно удачного и грязного дела. Я должна была выглядеть так, будто его деньги — мелочь для меня, пыль. Я вела бы себя так, будто настоящее завещание уже у меня в кармане, а он всего лишь смешной претендент на уже не принадлежащее ему наследство. Я сделала бы тонкий, но четкий намек, что знаю о фальшивке, о его махинациях. Целью было не взять деньги, а выиграть драгоценное время, согласившись на «неделю на раздумья», за которую я совершила бы свой решающий, финальный бросок к студии.

И последний, самый коварный и изощренный сценарий, всего пять процентов — отвлечение. Пока все мои ресурсы брошены на юридическую битву, Виктор сам активно, с привлечением своих людей, ищет студию, уже зная ее приблизительное местонахождение. Вся эта юридическая атака — просто дымовая завеса, шум, чтобы скрыть его настоящие действия. Тут мой план был прост, жесток и прямолинеен: немедленно, сию же минуту, подключить Кирьянова или того же Гарика Папазяна для круглосуточного негласного наблюдения за самим Виктором. Нужно было отслеживать все его перемещения, все его выезды из города, особенно в сторону того самого южного сектора. Я могла бы даже сознательно, демонстративно пойти на небольшие уступки в этой дурацкой проверке, чтобы создать у него полную иллюзию моей слабости и заставить его проявить себя, выехать на место, привести меня к цели самому. Все остальные сценарии в этом случае отходили на второй план. Главное — найти студию раньше его, даже если это будет стоить мне временных тактических проблем с лицензией. Игра стоила свеч.

Я откинулась на спинку кресла, отложила ручку и закрыла глаза, дав им отдохнуть от напряжения. В голове выстроилась четкая, жесткая, как стальная балка, конструкция из возможностей, контрходов и запасных выходов. Чувство опустошенности от осознания нависшей угрозы боролось с чувством глубокого, почти извращенного удовлетворения. Вот она, истинная цена моей свободы. Цена права быть той, кто я есть. Сидеть в дорогом кашемировом костюме в центре Тарасова и продумывать, как обойти алчного, могущественного наследника, используя в качестве пешек бездомных, полицейских, светских львиц и наемных юристов. Быть стервой — это не диагноз, не оскорбление. Это профессия. Высшая лига. И, черт возьми, мне нравилась эта игра. Эта сложная, многоуровневая, смертельно опасная шахматная партия, где фигурами были живые люди с их страхами, амбициями и бездонной жадностью.

Но одной моей воли, хитрости и моих магических костей было категорически недостаточно. Юридический щит, настоящий, непробиваемый, нельзя было сплести из одной лишь интуиции и циничного расчета. Его нужно было выковать из связей, из знаний, из репутации, которые были на несколько порядков выше, чем у тех наемных громил из «Фемиды и Партнеров». Мне нужен был свой человек в этой системе. Не просто друг, как Кирьянов, который помогал по-приятельски, по старой памяти. Нет. Мне нужен был союзник. Холодный, расчетливый, умный, как черт, адвокат, который понимал бы меня с полуслова, с полувзгляда и был готов работать на самой грани, а то и за гранью. Который видел бы в этой истории не просто очередное дело, а вызов. Интеллектуальный, азартный и денежный.

Андрей Мельников. Его имя всплыло в моем сознании как единственно возможный, идеальный вариант. Наш последний разговор несколько лет назад был… насыщенным, полным недосказанности и взаимных упреков. И закончился он не на самой дружеской и теплой ноте. Но он был гением корпоративного права, настоящим волкодавом в мире юридических баталий и обладал той репутацией, перед которой меркли и блекли все «Фемиды» города. Он знал все мои скелеты в шкафу, а я — его. Эта взаимная осведомленность делала нас идеальными, хоть и опасными, партнерами для предстоящей атаки. Мне был нужен не его совет. Мне был нужен его цинизм, его связи, его безжалостный, как бритва, интеллект, обернутый в безупречный, с иголочки, юридический щит.

Я открыла глаза и потянулась за телефоном. Официальное письмо лежало передо мной, как вызов, как перчатка, брошенная к моим ногам. Четыре сценария были готовы, проработаны до мелочей. Пора было запускать в работу первый из них и активно, без промедления, готовить почву для второго, самого надежного.

— Пора навестить старого друга, — тихо, но четко произнесла я в гробовую тишину квартиры. — Мне нужен не его совет. Мне нужна тяжелая, высокоточная, юридическая артиллерия.

Я взяла телефон в руки. Экран холодно блеснул в утреннем свете. Опасность была более чем реальна, она уже стучалась в мою дверь. Но вместо страха я чувствовала лишь холодную концентрацию и готовность к бою. Щит был найден. Оставалось только взять его в руки и двинуться вперед, навстречу Виктору.