Мысль о предстоящей встрече с Виктором висела надо мной весь день, как низкое свинцовое небо перед грозой. Это не был страх и даже не волнение — скорее, глубокое, почти физическое отвращение к тому спектаклю, который мне предстояло сыграть. Если визит к Андрею требовал тонкого баланса и намеков, то этот визит должен был стать одним сплошным намеком — на капитуляцию. Мне предстояло не просто убедить Виктора в своем поражении, мне нужно было вжиться в эту роль, прочувствовать ее каждой клеткой, каждой интонацией, каждым взглядом. И начинался этот сложный перформанс, как и всегда, с моего гардероба.

Я стояла перед огромным зеркалом в своей «конспиративной» квартире, и мое отражение казалось мне чужим. На мне было длинное, до самого пола, пальто из невесомого кашемира цвета «горький шоколад» — оттенка глубокого, сложного, без единого намека на жизнерадостность. Оно струилось по фигуре мягкими складками, скрывая линии, а не подчеркивая их, и стоило как небольшой автомобиль. Под ним — простое шелковое платье-футляр матового черного цвета, настолько лаконичное и лишенное каких-либо деталей, что оно становилось почти невидимым, фоном для общего впечатления усталой сдержанности. Я провела утро у визажиста, но не для того, чтобы подчеркнуть черты, а для того, чтобы их смягчить, приглушить. Легкий тональный крем, почти незаметная тушь, полное отсутствие помады — мое лицо должно было говорить не о красоте, а об истощении. Волосы были убраны в низкий, идеально гладкий пучок у самого затылка, без единой выбившейся прядки, что придавало образу строгость, граничащую с аскетизмом. Единственными украшениями были крошечные жемчужные серьги-гвоздики — символ не роскоши, а, скорее, траурной сдержанности. Весь этот тщательно выверенный ансамбль безмолвно, но неумолимо кричал об одном: «Я слишком утонченна, слишком богата и слишком устала для этой грязной, затяжной войны. Мне претит сама мысль о дальнейшей борьбе. Я складываю оружие». Это был самый дорогой и самый изощренный «костюм поражения», который я когда-либо надевала. Я знала Виктора как облупленного — для его ущемленного, вечно жаждущего признания эго не существовало на свете ничего слаще, чем наблюдать, как сильный, опасный противник, да еще и женщина, публично признает свое поражение, причем делает это с подчеркнутым, почти аристократическим достоинством. Моя капитуляция должна была стать для него изысканным десертом, финальным аккордом, после которого он мог бы с чистой совестью праздновать триумф.

Дорога до его офиса напоминала похоронную процессию. Я намеренно вела свою BMW медленно, почти нехотя, пропуская другие машины, будто у меня не было ни малейшей цели добраться куда-либо. За окном плыл серый, промозглый осенний Тарасов. Обычно я сканировала город автоматически, отмечая детали, лица, возможные «хвосты». Сейчас я смотрела на него пустым, отсутствующим взглядом. Мне нужно было не просто войти в роль — мне нужно было погрузиться в нее с головой, прочувствовать всю гамму эмоций уставшего, разочарованного человека, который идет на неприятную, но необходимую формальность. Я репетировала в уме каждое движение, каждую интонацию. Как я опущу плечи, войдя в кабинет. Как замедлю шаг. Как мои пальцы будут бессильно лежать на коленях, а не сжиматься в нервные кулаки. Как голос потеряет свои привычные стальные нотки и станет ровным, почти монотонным, лишенным энергии. Это была самая сложная работа в моей карьере — сыграть не просто проигравшего, а того, кто с достоинством принимает поражение, чья капитуляция является не признаком слабости, а актом высшей, почти пресыщенной усталости. Такую жертву его собственное раздутое эго примет с наибольшим удовольствием.

Его офисный центр, как и в прошлый раз, встретил меня кричащей безвкусной роскошью. Слишком много полированного гранита, слишком много блестящего хрома, слишком много неестественно белых улыбок ресепшенонисток. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным смесью дорогого парфюма, ароматизированного кондиционера и непробиваемой самоуверенности. Когда я вошла в его кабинет, Виктор находился около своего массивного, уродливо-помпезного стола, и я провела за долю секунды полный психологический сканер. На нем был новый костюм — на этот раз откровенно яркого, почти итальянского кроя, с заметно завышенной талией и слишком короткими брюками, кричащий о цене, но не о вкусе. Рубашка была ослепительно-белой, галстук — пестрым, а на его пухлом запястье поблескивали новые, невероятно массивные часы, усыпанные чем-то, что должно было имитировать бриллианты. Но самое главное — его поза и выражение лица. Он полулежал в кресле, развалившись, как римский патриций на пиру, а на его губах играла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка. Той паники, той зажатой нервозности, что я читала в нем во время нашей первой стычки, не осталось и следа. Ее сменила плотская, почти осязаемая эйфория человека, который уже поставил на себе жирную галочку «Победа». Он смотрел на меня не как на угрозу или равного оппонента, а как на трофей, на добычу, которая приползла к его ногам сама, чтобы поднять свои лапки вверх. Именно эта слепая, ничем не обоснованная самоуверенность, эта сладость предвкушаемого и, как ему казалось, уже свершившегося триумфа и делала его в этот момент уязвимым до невозможности. Он был готов проглотить любую, даже самую нелепую ложь, лишь бы она была подана под правильным соусом — соусом его собственного величия и моего унижения.

— Татьяна Александровна, — произнес он, и его голос буквально сочился удовлетворением. Он даже не попытался это скрыть. — Какими ветрами? Я уж думал, вы всецело поглощены решением своих… насущных административных проблем. Ведь так?

Он прозрачно намекал на проверку моей лицензии, инициированную его юристами. Он и представить себе не мог, что за моей спиной уже стояла вся мощь конторы Андрея Мельникова. Эта маленькая деталь была моим главным козырем, припрятанным тузом в рукаве, о котором он не догадывался.

— Виктор, — кивнула я с видом человека, несущего на своих плечах все тяготы мира, и опустилась в кожаное кресло напротив с такой обреченной медлительностью, будто садилась на электрический стул. Я позволила своей спине ссутулиться, плечам — опуститься, а рукам — бессильно лечь на колени. — Я пришла поговорить. Без протокола, без адвокатов. По-человечески.

— Я всегда открыт для конструктивного диалога. — Он сложил руки на столе, и его короткие, холеные пальцы принялись отбивать нетерпеливую дробь по глянцевой поверхности стола, выдавая его внутреннее ликование. Он был похож на кота, который только что съел не просто канарейку, а целый птичник.

Я специально сделала длинную, тягучую паузу, уставившись в огромное панорамное окно за его спиной, за которым копошился серый город. Я изображала не просто усталость, а глубокую, экзистенциальную рассеянность. Внутри же я собирала в кулак всю свою волю, всю свою выдержку, чтобы сыграть эту унизительную, отвратительную сцену. Быть сильной, нападать, язвить — это было легко и естественно. Притворяться сломленной, беспомощной, когда каждая клетка твоего тела кричит от ярости и презрения, — вот настоящая пытка, высшая форма актерского мастерства и самообладания. Я видела, как его взгляд скользит по моему безумно дорогому, но нарочито «уставшему» пальто, по моему лицу без макияжа, по безупречной, но безрадостной прическе. Он видел перед собой не частного детектива, не опасного противника, а утомленную жизнью светскую львицу, волею судеб ввязавшуюся в не свою игру и теперь с облегчением эту игру покидающую.

— Я завязываю, Виктор, — выдохнула я наконец, и мой голос прозвучал нарочито плоско, глухо, без единой знакомой ему язвительной или уверенной нотки. Он был пустым, как выгоревшее поле. — Вся эта эпопея с вашим дядей… она стоила мне несоразмерно много нервов. А в последнее время — и денег. Та юридическая волокита, что вы с такой изобретательностью инициировали… мои консультанты прямо говорят — это надолго. Месяцы, если не больше. Я не готова вкладывать свои ресурсы — и финансовые, и моральные — в эту затяжную, изматывающую позиционную войну, исход которой, если быть до конца честной, мне видится предрешенным.

Он не смог сдержаться. Жирная, довольная улыбка расползлась по его лицу, задевая даже его маленькие хищные глазки.

— Предрешенным? — переспросил он с наигранным интересом, имитируя скромность, но эту симуляцию было так же трудно скрыть, как слона в посудной лавке.

— Вы владеете завещанием. Единственным и неповторимым. — Я сделала на этих словах особый, горький акцент, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в свой взгляд всю гамму чувств — от досады до вымученного уважения к победителю. — Я потратила уйму времени, пытаясь отыскать какой-то… подвох. Вы проявили инициативу и забрали бумажку, которая дала вам все козыри. Я признаю свое поражение. Мне искренне надоело биться головой о каменную стену. Я не чувствую в этом больше ни смысла, ни перспективы.

Внутри у меня все клокотало и рвалось наружу. Притворяться, что я верю в эту жалкую фальшивку, что я купилась на его примитивную уловку, было самым сложным, самым отвратительным элементом всего спектакля. Каждая клетка моего профессионального естества вопила против этой лжи. Но я видела, как он размяк, как поверил в каждое мое слово. Для его ограниченного, линейного мышления это была не ложь, а единственно возможная, железная правда. Он был настолько ослеплен собственной кажущейся победой, так упоен собственной гениальностью, что даже тени подозрения не мелькнуло в его самодовольных глазах.

— Понимаю вас, — сказал он с фальшивым, картонным сочувствием, которое проступало сквозь него, как пятно на дешевой ткани. — Бизнес есть бизнес. В нем, как и в покере, важно не только уметь идти ва-банк, но и вовремя сбрасывать карты. Мудрое решение.

— Именно так, — кивнула я, снова опуская взгляд и разглядывая узор на дорогом персидском ковре. — Я сбрасываю карты. Расследование закрываю. Анне Зариной придется искать другого… энтузиаста. — Я сделала еще одну паузу, более глубокую, словно собираясь с духом для последнего, почти риторического, прощального вопроса. — А вы… скажите, что вы планируете делать с тем самым документом? После того как все формальности по оформлению наследства будут благополучно завершены. Не возникнет ли у вас соблазн его… уничтожить? Чтобы эта бумажка больше никогда и никому не смогла помешать? Чтобы она не всплыла когда-нибудь снова, как неприятный призрак?

Это был кульминационный момент всей нашей встречи. Прямой, почти неприкрытый намек на фальшивку, но поданный под таким соусом полной капитуляции и усталости, что он должен был сработать безотказно.

Виктор фыркнул, и в его глазах вспыхнуло нечто большее, чем просто пренебрежение — настоящее, глубокое презрение. И направлено оно было не на мою предполагаемую наивность, а на сам предмет нашего разговора.

— Этот клочок бумаги? — Он отмахнулся рукой, как отмахиваются от назойливой, надоедливой мухи, которую вот-вот прихлопнут. — Он уже выполнил свою миссию. Как только все активы официально перейдут в мои руки, он отправится туда, где ему и место. В небытие. В архив ненужных вещей. Он не стоит того, чтобы о нем вообще вспоминали, не то чтобы переживали. Это всего лишь инструмент. А использованный инструмент выбрасывают.

Он произнес это с такой небрежной легкостью, с таким неподдельным, почти физиологическим высокомерием, что у меня внутри все замерло на секунду, а затем взорвалось тихим, беззвучным ликованием. Это было оно. Стопроцентное, неопровержимое подтверждение. Он не просто не боялся этого документа — он презирал его, он считал его мусором. Для него это была не ценность, не объект вожделения, а всего лишь тактический инструмент, одноразовый шприц, который вот-вот станет не нужен. Его уверенность в том, что это — единственное завещание и что его уничтожение станет финальной, победной точкой во всей истории, была абсолютной. Он с блеском прошел мой «тест на лояльность» — лояльность своей же, выстроенной им самим лжи. Он был слеп, глух и абсолютно уверен в себе. Что могло быть лучше для меня?

Я медленно, с видимым усилием поднялась с кресла. Роль была сыграна до конца. Дальнейшее пребывание здесь было не только бессмысленным, но и опасным — я могла не выдержать и сорваться.

— Что ж, я рада, что мы смогли… договориться, — сказала я, и в моем голосе вновь появились холодные, формальные, деловые нотки. Не страх, не унижение, не мольба — просто ровный тон человека, который закрывает нерентабельный проект и ставит на нем крест. — Желаю вам успехов в управлении унаследованным состоянием. Искренне надеюсь, что оно принесет вам все то, чего вы так страстно желаете и так долго ждали.

Он смотрел на меня с легким, почти комичным недоумением. Он, видимо, ожидал слез, истерики, униженных просьб или, на худой конец, подобострастия. Но ничего этого не было. Был лишь холодный, почти ледяной взгляд, прямая осанка и полное отсутствие каких-либо эмоций. Я развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь, но на спине я физически чувствовала его удивленный, разочарованный взгляд. Мне было критически важно, чтобы он почувствовал и усвоил: я ухожу не потому, что сломлена или напугана, а потому, что мне это все смертельно наскучило и я нашла себе более интересные занятия. Для человека его склада скука и пресыщенность были куда более убедительной и понятной причиной для отступления, чем страх.

Дверь лифта плавно и бесшумно закрылась, отсекая меня от этого мира вычурной, безвкусной роскоши и чужого триумфа. Только тут, в стерильной кабине, медленно плывущей вниз, я позволила себе выдохнуть так глубоко, будто не дышала все эти полчаса, и прислониться лбом к прохладной металлической стенке. Напряжение, сжимавшее меня изнутри стальными тисками, стало медленно, по капле, уходить, сменяясь накатывающей волной чистой, ничем не разбавленной, почти детской радости. Спектакль состоялся. Провокация удалась на все сто процентов. План, выстроенный в моей голове, сработал безупречно. Я выиграла, блестяще проиграв.

Я вышла на улицу, где уже начал накрапывать мелкий, противный осенний дождь, села в свою машину, захлопнула дверь и несколько долгих секунд просто сидела с закрытыми глазами, наслаждаясь тишиной, уединением и сладким, пьянящим чувством полного контроля над ситуацией. Виктор поверил. Он проглотил наживку целиком, вместе с крючком и леской. Он был абсолютно уверен, что я капитулировала, свернула все активные действия и что единственное завещание, пусть и фальшивое, находится в его руках и является залогом его победы. Его бдительность теперь будет усыплена окончательно. Его ресурсы, его внимание, его энергия больше не будут направлены на то, чтобы парировать мои удары, следить за мной или искать подвох. Он будет праздновать. Он будет предвкушать скорое получение миллионов. Он будет купаться в лучах собственной гениальности и непобедимости, строить планы и чувствовать себя хозяином положения. А в это самое время я получу то, в чем нуждалась больше всего, — бесценный товар, который не купишь ни за какие деньги: время и полную оперативную свободу. Теперь, когда он свято уверовал в мое поражение, можно было наконец сбросить все маски и начать настоящую войну. Войну скрытую, стремительную и безжалостную. Войну, о которой он не будет иметь ни малейшего понятия.

Я повернула ключ зажигания, и мотор отозвался ровным мощным рычанием, которое так соответствовало моему нынешнему настроению. Прежде чем тронуться с места, я достала телефон. План, намеченный ранее, та самая многоходовка, что зрела в моей голове все эти дни, теперь вступал в свою решающую, активную фазу. Пора было приводить в движение все шестеренки сложного механизма. Пора было пообщаться с главным своим ресурсом — Кирей.

Я пролистала список контактов, нашла его номер и набрала. Он ответил почти мгновенно, после первого же гудка, его голос, как всегда, был собранным и бодрым, несмотря на вечерний час.

— Киря, привет, это я, — сказала я, и мой голос снова зазвучал привычной сталью, твердой и уверенной, без намека на ту усталость, что была минуту назад. Все маски были сброшены. — Слушай внимательно, завтра приеду в гости к тебе, покопай глубже Ольгу и Сергея. Мне кажется, мы сильно недооценили их роль во всем этом бардаке. Ищи любые связи, конфликты, скрытые договоренности с Виктором или между собой. Завтра мне нужны эти данные. Пора закручивать гайки по всем фронтам. У нас совсем не осталось времени.