Каково величайшее достижение, доступное человеку? Может быть, собрать несметные богатства и стать миллиардером? Или это лавры гениального ученого, писателя или музыканта? Или же апогей нашего развития есть роль выдающегося государственного деятеля, который стяжал в своих руках колоссальную власть и использует ее во благо человечества?
Все эти ответы будто бы бьют мимо цели. При всем гигантизме подобных свершений в них чего-то недостает. На нашем торте все еще не хватает вишенки, и без нее он остается куцым и незавершенным.
Более того, по мере стремительного разрастания нашей личности и наших деяний ввысь и вширь отсутствие этой неизвестной величины x становится только заметнее. Чем выше мы поднимаемся, чем больше у нас денег и власти, чем больше у нас титулов и побед, тем меньше мы начинаем казаться. Происходит нечто сюрреалистическое: мы растем и одновременно скукоживаемся, стремительно превращаясь в карикатурных лилипутов. Каждое новое приращение играет против нас.
Эти достижения, сколь бы прекрасны и полезны они ни были, все еще разворачиваются на периферии жизни. Центр же нашего бытия и нашей деятельности находится внутри, и он до сих пор не освоен. Мы это чувствуем, наши предки это чувствовали, наши потомки будут это чувствовать. Именно поэтому все высокоразвитые цивилизации называли высочайшим из возможных достижений лишь одно – глубокую духовную трансформацию. Это и есть та вишенка, благодаря которой мы наконец-то обретаем покой и сытость как в своем воображении, так и в реальности.
В разных учениях глубокая внутренняя трансформация личности называлась и определялась по-своему. Здесь мы будем использовать термины «просветление» и «нирвана», которые передают разные аспекты единого целого.
Просветление оставляет далеко позади лавры президента и бизнесмена, ученого и олимпийского чемпиона, рок-музыканта и актера. Это высшая точка человеческого развития. Очевидная причина такого положения дел состоит в том, что никакие иные победы, кроме этой главной победы, не способны надежно оградить человека от страдания, саморазрушения и переживания бессмысленности. Ни власть, ни богатство, ни иные продукты нашей деятельности не в состоянии дать нам гармонию, ясное ви́дение и точность действий.
Когда ум человека омрачен, то и на вершине социальных иерархий, и у их подножия он остается одинаково несчастен, глуп и вреден как себе, так и окружающим. Все его поступки, слова и мысли пропитаны этим мраком, заражены неврозами и искажениями восприятия: его радары показывают ложные данные, а орудия наводятся не туда.
Пока там, внутри, не просветлеет, эта ситуация не изменится. Вот почему все прочее в нашей жизни есть периферия. Оно суть продукт того, что творится в структуре самого ума.
Итак, можно сказать, что идея просветления продана. Это было несложно. Принесите его нам – мы готовы поставить свою подпись, не глядя. Но не стоит так спешить. Может статься, что просветление совсем не похоже на ту картину, которую нам рисует воображение. Путь к нему и путь в нем налагает на нас определенные обязательства. Он требует от многого отказаться и перестать цепляться за то, что мы считаем самой сутью себя.
Действительно ли мы готовы на такой шаг? Прежде чем подписывать договор, всегда полезно прочитать набранные мелким шрифтом условия. И чтобы понять, о чем идет речь, нужно начать с нирваны – ведь именно в эту точку нас ведет просветление.
Исследовав причины страдания и разрушения, Будда в своей «Огненной проповеди» свел их к трем огням: огню влечения, огню отторжения и огню невежества. Далее, он увидел, что существует путь преодоления страдания. Это понимание было сформулировано Буддой в Третьей благородной истине следующим образом:
«И такова, монахи, Благородная истина о прекращении страдания: это безостаточное угасание и прекращение этого самого желания, оставление и отбрасывание его, освобождение от него, отсутствие опоры на него»[71].
По логической необходимости преодоление страдания должно подразумевать устранение его коренных причин. Должны быть потушены три огня вместе с питающим их топливом, и лишь в этом случае мы можем провозгласить победу.
Выбор метафоры для обозначения победы над страданием, следовательно, был закономерен. Для определения высшей цели духовной трансформации Будда начал использовать слово нирвана (санскр. nirvāṇa, пал. nibbāna), которое буквально и означало «гашение», «тушение», «угасание».
Первоначально в древнеиндийских языках слово «нирвана» не содержало столь возвышенных коннотаций. Оно, как и некоторые родственные понятия, периодически использовалось в быту, когда, к примеру, речь заходила об угасании лампы или свечи. Лишь во времена Будды «нирвана» заиграла новыми и прекрасными смыслами.
Наиболее краткое и однозначное определение нирваны в Палийском каноне дает Сарипутта:
«Устранение влечения, устранение отторжения, устранение невежества – вот что зовется ниббаной»[72].
Сам Будда объяснял ее смысл так:
«Любой, будь то монах или монахиня, в ком устранено влечение, в ком устранено отторжение и в ком устранено невежество, считается тем, кто пересек океан со всеми его волнами, бурунами и водоворотами, с его монстрами и демонами. Совершив переход, он достиг дальнего берега. Он стоит там, на возвышении; он – брахман»[73].
Здесь, как и в большинстве случаев, Будда предпочитает язык поэтических уподоблений, однако смысл его слов не вызывает сомнений. В наставлениях Будды «океан» есть метафора для сансары, «дальний берег» обозначает нирвану, а «пересечение океана» есть духовная практика. Эти образы использовались им неоднократно.
Нирвана есть угасание трех огней, но это не все, что о ней можно сказать, ведь пока в нас остается топливо и в уме тлеют угли пагубных реакций, их пламя может с легкостью разгореться вновь. Подлинное угасание происходит лишь тогда, когда не только три огня, но и их кармическое топливо было полностью устранено.
Сансара – это подчинение ведущей нас инерции установки на обладание. Мы цепляемся за вещи, людей и состояния и вырабатываем в себе индивидуальные паттерны жажды и агрессии. Наши привычки цепляния отвердевают и сплетаются в клубок кармы, который мы считаем самими собой, а духовная практика называет «эго». Инерция привычек цепляния так сильна, что клубок нашей кармы раз за разом перерождается даже после смерти физического тела, непрерывно страдая и попутно немного меняя набор составляющих его кармических нитей.
Наиболее лаконичное определение сансары таково: это обреченное и инерционное бегство от реальности в какую-то другую реальность в надежде, что там нам будет лучше. Нас ведет ощущение неполноценности всякого момента, и мы хотим заполучить что-то другое, что исправит ситуацию, но где бы мы ни оказались, все оказывается «не тем». Мы бедны и голодны, мы движемся дальше и дальше, и наступаем на одни и те же грабли, и безостановочно страдаем, и нигде не находим удовлетворения.
Сансара есть замкнутый круг: она не имеет конца, ибо сама ее ориентация на реализацию себя через обладание невежественна и обречена. Всякие поиски счастья, смысла и творческой силы вне того, что есть прямо сейчас, обречены. Чтобы найти искомое, нам нужно не быстрее бежать и не изменить направление своего бегства, а всего лишь остановиться. То место, в котором мы остановимся, каким бы оно ни было, и будет тем самым, что мы всегда искали.
Нирвана есть точка, в которой наше бегство от реальности полностью прекращается. Наконец-то остановившись, мы более не хотим никуда деться из всякой данной нам ситуации жизни, мы увидели неистощимое богатство всякого момента и осваиваем его, а потому переживаем высшее счастье, покой и свободу.
В нирване происходит освобождение ума от инерции кармы и преодоление иллюзии эго с его наивной фиксацией на обладании и увековечивании себя. Теперь наши действия определяет не омертвевшее и подчинившее нас прошлое, не наивное вожделение будущего, а прямой контакт с уникальной структурой настоящего. Это установка на бытие здесь и сейчас, это свобода, поскольку свобода есть то, что определяет себя само, а не определяется извне.
Страдание есть расстояние между тем местом, где мы находимся, и тем, где мы хотим быть. Чем больше расстояние между реальным и желаемым, тем сильнее мы страдаем. Чем меньше расстояние между реальным и желаемым, тем мы счастливее.
Из этого уравнения следует, что максимальное счастье переживается нами, когда мы полностью устраняем в себе желание быть где-либо еще, кроме той ситуации, в которой мы и так находимся во всякий момент своей жизни. Это состояние высшего счастья и высшей свободы и называется нирваной. Самое краткое определение нирваны из всех, что давал Будда, так и гласит:
«Ниббана есть высшее счастье»[74].
В нирване мы наслаждаемся бытием в совершенстве момента и свободным взаимодействием с ним. Мы освободились от тех сил, которые тянули нас прочь от реальности, и испытываем легкость и блаженство, которые не сравнятся ни с чем другим.
В основании всякой привычки ума лежит специфическая модель восприятия реальности. Мы влечемся к определенным вещам и состояниям, так как считаем их приятными и полезными. Именно представление об их приятности и полезности заставляет нас желать их, и без такого ожидания мы бы остались к ним совершенно равнодушны.
Точно так же мы боимся чего-то, поскольку в нас есть убеждение, что контакт с этим явлением принесет нам страдание и причинит нам вред. В противном случае в нас не было бы и страха.
Картина усложняется тем, что в уме существует не одна универсальная модель восприятия реальности, которая определяет все наше поведение целиком. Таких моделей в нас невероятное множество, и они конкурируют друг с другом и располагаются на разных уровнях психической жизни.
Допустим, на сознательном уровне мы отдаем себе ясный отчет в том, что мышь – это маленькое и безобидное существо. Если ее не трогать, она не причинит нам никакого вреда. Но вот если в нас живет панический страх перед мышами, то при виде этого крошечного существа мы автоматически испускаем из себя истерический крик. Невзирая на все соображения разума, наше сердце начинается учащенно биться, на коже выступает холодный пот, а в глазах темнеет.
Сознательная часть ума понимает безобидность мыши, а другая, фигурально выражаясь, этого не понимает. Центры отрицательных эмоций в нашей нервной системе поражены фобией. Их алгоритмы реагируют так, как если бы мы увидели не мышь, а оскалившегося тигра. У них по этому вопросу есть своя точка зрения, и нам не удается их урезонить.
Мы можем прекрасно понимать, что нам не стоит объедаться, совершать безрассудные покупки, запойно пить, употреблять наркотики или же проигрывать все свое имущество в азартные игры. Мы уже давно провели все необходимые расчеты и пришли к выводу, что это приносит больше проблем, чем удовольствия. Мы страдаем и виним себя, но не можем перестать делать то, что вредит нам. В нас живет зависимость – сильное цепляние посредством влечения.
Зависимость столь же могущественна, как фобия или невротический страх, то есть сильное цепляние посредством отторжения. Сколь бы мы ни были умудрены на поверхностном сознательном уровне, бессознательная тяга к тому, что нас разрушает, остается невежественной и необузданной. До нее полученные нами знания еще не дошли.
Нашими чувствами и желаниями движут специфические модели реальности, которые формируются в нас бессознательно, подчиняются своим собственным законам, а затем конкурируют друг с другом, порождая кипучую психическую жизнь.
Так и происходит эволюция нашего понимания – путем столкновения соперничающих ракурсов восприятия, реакций и их постепенного отбора самой жизнью. У страха свой взгляд на те же самые вещи, нежели у агрессии, жажды, любящей доброты или активной заинтересованности. В зависимости от того, какая реакция завладевает умом, меняется и преобладающая в нас точка зрения.
Конкуренция элементов психической жизни есть прекрасный механизм, но та грубая технология, с помощью которой она была реализована в лимбической системе нашего мозга, имеет огромное число недостатков. Лимбическая система помогла нам оказаться там, где мы находимся, но теперь ее ограничения мешают нам двинуться дальше. Они подобны детской одежде, из которой мы выросли, так что эта одежда теперь стесняет движения, впивается в кожу и натирает.
Из-за особенностей работы лимбической системы, движимой желанием, в уме образуется огромное число островков цепляния, которые держатся на дисфункциональных информационных моделях. Эти реакции невежественны. Но это еще не все: они утратили пластичность и сопротивляются переменам. С ними очень тяжело договориться, а между тем вся наша жизнь зависит от этого.
Нам нужно уметь убедить свой ум, что не следует запрыгивать на стул при виде мыши, не следует бояться поступать правильно, не следует тянуться к тому, что нам вредит, не следует идти на поводу у жажды и агрессии.
Невежество есть то фундаментальное омрачение, которое преграждает нам путь к свободе. На нем держится принудительная инерция цепляния, которая тащит нас за собой вопреки всяким соображениям и не позволяет нам открыть глаза на происходящее.
Что же является противоположностью невежества? Будда называет таковой высшее знание, или же мудрость. Опыт, в котором человек получает высшее знание фундаментальных истин, Будда описывает термином пробуждение (пал. и санскр. bodhi). В устоявшемся и довольно вольном переводе слово bodhi широко известно как «просветление».
Для Будды просветление означало утверждение в нашем уме такой модели восприятия, которая обеспечивает нам состояние свободы – нирваны.
В опыте просветления мы не просто получаем некое существенное знание, чтобы принять его к сведению, как мы то обычно делаем. Благодаря измененному состоянию сознания в медитации это знание попадает в фокус внимания, напитывается мощными потоками энергии ума, разрастается, распространяется по всем его этажам и достигает самых глубин. Лишь в этом случае знание оказывается способно взорвать те невежественные модели, на которых держится цепляние, и заместить их собой. Из механического знания оно становится органическим.
С содержательной точки зрения, просветление представляет собой прямое понимание сущности Четырех благородных истин и всех связанных с ними фундаментальных прозрений, таких как прозрение в непостоянство, безличность, неудовлетворительность, пустотность, взаимозависимость, карму, взаимообусловленное возникновение и так далее.
Понятие «нирвана» рассказывает нам о конечной цели духовной практики. Благодаря ему мы узнаем, что такое свобода и от чего именно мы освобождаемся. Мы освобождаемся от инерции цепляния, в которой пленена энергия жизни. Понятие «просветление» позволяет нам понять, как достигается нирвана. Она достигается анти-невежеством, то есть сущностным и глубинным знанием, которое пропитывает собой ум с самых его верхних этажей и вплоть до его фундамента.
Как известно, Будда резюмировал духовную практику в своем Благородном восьмеричном пути. Что любопытно, однако, при наиболее полном изложении духовного пути Будда перечисляет не восемь элементов, а десять[75]. Сразу после восьмого элемента, «правильная концентрация», Будда провозглашает «правильное знание», а затем «правильное освобождение». Девятый и десятый элементы пути и есть просветление и нирвана соответственно.
В состоянии правильной концентрации (восьмой элемент) мы получаем опыт просветления (девятый элемент), который демонтирует невежество и несет освобождение нирваны (десятый элемент). Именно так это произошло в случае самого Будды, когда он медитировал под деревом Бодхи.
Сперва он установил осознанность и невозмутимость. Затем он построил на их основе концентрацию, которая вывела осознанность и невозмутимость на новый уровень совершенства. После этого в состоянии устойчивой концентрации он направил ум на созерцание природы открытого ему опыта, пережил просветление, а за просветлением тотчас же последовала нирвана.
Если от обычного сна нас легко может пробудить кто-то другой, то ото сна глубинных автоматизмов ума мы можем пробудиться лишь сами. Даже самый мудрый учитель может только оказать нам помощь, но не проделать всю работу за нас. Будда говорил:
«Вы сами должны прилагать усилия. Будды лишь показывают путь»[76].
Вторая особенность физического пробуждения состоит в том, что после ночного сна мы просыпаемся внезапно и как будто бы совершенно спонтанно. Духовное же пробуждение, напротив, требует кропотливой работы по созданию предварительных условий. Будда часто подчеркивал постепенность очищения ума и культивирования мудрости. В Дхаммападе содержится такое его наставление:
«Не будьте легкомысленны, рассуждая о благе и говоря себе: “Ко мне оно не придет”. Кувшин наполняется по капле. И точно так же мудрый человек наполняет себя благом, набирая его по крупицам»[77].
Конечно, на это можно возразить, что в Палийском каноне приведено множество историй, в которых одна из стадий просветления или даже окончательное просветление (sambodhi) достигается мгновенно – например, вследствие прослушивания наставлений Будды. В дзен-буддизме и в традиции Ваджраяны подобных рассказов еще больше.
Такая мгновенность, однако, является обманчивой. Да, порой бутон раскрывается быстро, менее чем за секунду, но этому в любом случае предшествует длительный процесс роста. Прежде чем бутон возникнет, семя должно упасть в почву, вобрать в себя воду и питательные вещества, а затем прорасти. Его ждут сменяющиеся дни и ночи, бури и засухи, долгое карабканье ввысь. И только если все это произойдет, сможет состояться мгновенное раскрытие цветка.
Равным образом те люди, которые, согласно сутрам Палийского канона, обретали мгновенное пробуждение, шли к этому в течение множества предшествующих рождений и, как правило, очень долго занимались медитативной практикой. По крайней мере, так это описывают сами тексты и комментарии к ним.
Эти соображения помогают нам пролить свет на природу пробуждения и снять противоречие между постепенностью и мгновенностью. Да, мгновенное пробуждение возможно, но лишь если этому предшествует далеко не мгновенный процесс внутреннего роста. И в основном бутон бодхи все равно будет раскрываться мягко и плавно, ибо куда ему спешить?
Просветление и нирвана описывают две условные конечные точки длительного процесса, и, по словам Будды, они действительно следуют одна за другой именно в этой последовательности: сперва наш ум заполняет сущностное знание, и лишь затем наступает полное освобождение.
Та часть процесса, однако, которая предшествует полному просветлению и нирване, устроена иначе. В нашей практике понимание и освобождение тесно переплетены и поочередно помогают друг другу. Каждое наше продвижение по пути сущностного понимания дарит нам частичку свободы от цепляния и рассеивает омрачения. Проясняя свое видение, мы истощаем запасы своего кармического топлива из влечения, отторжения и невежества. Мы начинаем яснее видеть дурные привычки своего ума и то, как именно работать с ними.
С другой стороны, каждая победа над цеплянием открывает нам следующий участок пути к высшему знанию. Цепляние мешало нам видеть, и чем больше мы освобождаемся от цепляния, тем совершеннее становится наше понимание. Освобождаясь от принудительной инерции привычек, мы устраняем препятствия для знания, но также препятствия для любящей доброты и чистого творческого действия.
Итак, просветление существует. Признать это тяжело, поскольку эго построило многоуровневую легенду для отрицания столь досадного для него обстоятельства. Просветление выводит эго на чистую воду и показывает, что оно есть просто иллюзия, которая имела достаточно невежества, чтобы в себя поверить.
Более того, существование просветления логически необходимо и даже неизбежно, что бы мы на этот счет ни думали, так как существуют мрак и смятение. Если есть низ, то есть и верх. Если есть правое, то есть и левое. Если есть невежество и страдание, жажда и агрессия, обусловленность и пленение в карме, то есть и состояние, где их меньше – так мало, как только для нас возможно. Это состояние и зовется просветлением.
Просветление есть прямой контакт с ситуацией. Мы не бежим от нее, не отстаем от динамики происходящего и проживаем ее панорамно и напрямую, а не через призму своей кармической инерции в виде предубеждений и застывших привычек реагирования. Просветление несет с собой высочайшее счастье, которое доступно человеку, и вместе с тем высочайшую творческую силу.
В учении Будды существует несколько перечней препятствий для просветления, каждый из которых представляет собой еще один способ разложения трех огней на большее число элементов.
Самый важный из таких списков есть десять оков[78]:
1. Вера в «Я».
2. Сомнение (в особенности в возможности освобождения и в пути, ведущем к нему).
3. Привязанность к обрядам и ритуалам.
4. Чувственное желание.
5. Злость (она же враждебность).
6. Жажда материального существования, то есть жажда перерождения в сфере материи.
7. Жажда нематериального существования, то есть жажда перерождения в нематериальной сфере.
8. Самомнение (māna). Здесь имеются в виду не самомнение или гордыня в привычном для нас смысле, а бессознательная привычка человека воспринимать все происходящее как происходящее с неким «Я» и вращающееся вокруг него по орбите.
Окова самомнения может быть довольно точно истолкована как когнитивное искажение нашего глубинного эгоцентризма. Хотя теоретическую веру в постоянное и вечное «Я» человек преодолевает уже на ранней стадии духовного развития, мы все равно продолжаем смотреть на мир глазами «Я», даже не осознавая этого. Этот остаточный эгоцентризм не исчезает в нас вплоть до полного просветления.
Согласно Будде, существуют три грубые формы самомнения: «Я лучше других», «Я хуже других», «Я равен другим». С буддистской точки зрения, комплекс неполноценности есть такое же самомнение, как и мания величия, так как оба расстройства основаны на болезненной фиксации на самом себе.
9. Беспокойство (uddhacca).
10. Невежество.
Всех нас тянут за собой воды океана сансары, но, если бы это было нашей единственной проблемой, мы могли бы без особого труда осознать происходящее и выплыть на берег. Дело в том, что наш ум сам и с энтузиазмом плещется в его водах, кружится в водоворотах, а порой помогает собственному утоплению.
Даже когда мы понимаем тяжесть своего положения, мы часто не находим в себе сил и умений, необходимых для того, чтобы сменить курс. Наши движения остаются скованными, потому что способности ума запутались в собственных автоматизмах.
Из десяти оков возникают пять препятствий, которые мы учимся устранять в процессе медитации и в нашей повседневной жизни. Устранения пяти препятствий, однако, недостаточно, ведь они являются поверхностными проявлениями глубинного источника, который создает их вновь и вновь.
В своей практике мы очищаем ум от препятствий для того, чтобы их разрушительное воздействие не мешало нам добраться до десяти оков (или, если использовать более краткую формулировку, до трех огней). Когда нам это удалось, оковы начинают разрушаться: происходит постепенное устранение скопившихся в нас глубоких кармических программ.
Согласно Будде, чаще всего просветление происходит поэтапно, и практикующий проходит через четыре его стадии: вошедший в поток, однажды возвращающийся, невозвращающийся и арахант.
1. Вошедший в поток (sotāpanna). Сансара есть процесс перерождения кармы, из которой состоит наше эго. Пока мы верим в то, что эго есть истинный способ восприятия реальности, пока мы верим в человечка внутри головы, которому можно обеспечить вечное блаженство и бессмертие, подлинное движение вперед для нас невозможно. Эгоцентризм должен дать трещину по крайней мере на теоретическом уровне – это и значит сбросить первую окову.
Далее, мы должны узнать напрямую, что преодоление эгоцентризма возможно. Возможно освобождение от принудительных автоматизмов страдания, невежества, страха, жажды и агрессии – или по крайней мере постепенное уменьшение их объема. Сбросить вторую окову означает перестать сомневаться в том, что духовная практика, как ей учил Будда, имеет смысл и, более того, обладает первостепенной ценностью.
Но как именно мы должны работать над собой и над своей жизнью в целом? Может быть, путем чтения молитв, совершения обрядов и ритуалов? Должны ли мы посылать свои просьбы во Вселенную, произносить заготовленные речевые формулы и поклоняться статуям и иным изображениям? Если бы это работало, говорил Будда, любой бы с легкостью достигал своих целей и обретал освобождение[79].
Нет, путь состоит в прямом применении врожденных способностей ума, а не в соблюдении определенной внешней и ритуальной формы действия. Только если мы полностью осознаем это, мы сбрасываем третью окову. Для нас открывается горизонт для дальнейшего движения. Веревки достаточно ослабли, чтобы мы могли выплыть из несущего нас течения, а не просто безвольно кружиться в водах сансары, как планктон.
Человек, сбросивший эти три оковы, достигает первой стадии пробуждения. Он становится вошедшим в поток. Такой человек лег на прямой курс до дальнего берега нирваны, и его ждет не более семи перерождений в человеческом мире или в одном из миров богов, прежде чем он достигнет ее.
Но что это за поток, в который мы входим на первой стадии просветления? Согласно сутрам, это поток Благородного восьмеричного пути – практического метода Будды. Если мы по-настоящему вошли в него, то он непременно принесет нас к свободе, но мягко и плавно, в отличие от движения в гибельных водоворотах и яростных волнах сансары.
Когда сомнений в высшей ценности духовной практики больше нет, движение в каком-либо ином направлении становится для нас немыслимым. Мы закладываем в своем уме фундамент из благой кармы, которая, подобно всякой карме, автоматически и почти принудительно тянет нас куда-то. В данном случае, однако, карма тянет нас не к погибели и не к бессмысленному хождению кругами, а к поступательной духовной реализации и, в конечном счете, к освобождению от кармы. Это и делает карму вошедшего в поток благой.
Благая карма, которая превращает Восьмеричный путь в неостановимый поток, есть совершенствование самого первого элемента пути – правильного понимания Четырех благородных истин и трех характеристик бытия в их тесной взаимосвязи: непостоянства, неудовлетворительности и безличности.
Да, гравитация наших промахов и ошибок может временно отбрасывать нас назад, и мы можем опускать руки и забывать о практике, но мы все равно возвращаемся к движению вперед. Мы набрали такой разгон благой кармической инерции, что на этом этапе полное освобождение провозглашается Буддой гарантированным и произойдет не позже, чем через семь перерождений.
Согласно традиционным текстам, достижение первой стадии просветления, как и всех последующих стадий, есть вполне конкретное и четко определимое во времени событие. Обретение стадии просветления происходит, когда в медитации или за ее пределами все условия складываются и человек получает глубокое прозрение. Он переживает скачок во внутренней трансформации, ощущая, как будто огромный груз спал с его плеч.
В течение некоторого времени достигший новой стадии просветления испытывает интенсивное блаженство освобождения, которое может длиться несколько дней или даже больше. В Палийском каноне рассказывается, что Будда после достижения полного просветления в течение семи дней сидел в полной неподвижности и вкушал состояние неописуемого блаженства.
Правильного понимания, однако, недостаточно для обретения полной свободы, ибо хотя вошедший в поток уже постиг все самое главное и получил глубокое прозрение в суть вещей, его прозрение не достигло последних глубин ума и не перевернуло их. Это произойдет лишь с переходом правильного понимания в состояние «правильного знания» – в девятый элемент духовного пути, о котором мы поговорим дальше.
Правильное понимание вошедшего в поток еще не пропитало собой дурные привычки его ума. На этом этапе наши мысли, намерения и иные акты ума в значительной степени движутся по старой и привычной колее. Иногда нас посещают состояния жажды, агрессии и страха, а с ума пока что не спала пелена невежества. Вошедшему в поток предстоит усердная практика, чтобы довести остальные элементы Восьмеричного пути до совершенства.
2. Единожды возвращающийся (sakadāgāmin). Вторая стадия пробуждения не знаменует сбрасывания никаких новых оков. Это скорее первые плоды нашего уверенного движения по тому маршруту, на который мы уже встали. Здесь происходит существенное ослабление всех остальных оков и в особенности автоматизмов чувственного желания и враждебности.
Достигшего этой стадии ждет лишь одно перерождение в сфере чувственных желаний – в человеческом или же божественном мире.
3. Невозвращающийся (anāgāmī). Вошедший в поток все еще ведом принудительной силой желания. Он лишь начал полноценно работать со своими глубинными автоматизмами. Единожды возвращающийся устранил основной объем своего кармического топлива, так что огонь желания стал слабым. Его редко посещают состояния жажды, агрессии и невежества. Если они и возникают, то в крайне приглушенной форме, и он уже никогда не идет у них на поводу.
Невозвращающийся есть тот, кто полностью устранил в себе жажду и агрессию, то есть сбросил четвертую и пятую оковы. На этой стадии просветления в нас остаются тонкие формы влечения и отторжения, но это уже тлеющие угли желания, а не пламя. Невозвращающийся более не вернется в сферу чувственных желаний, поскольку он полностью преодолел в себе жажду обладания чувственными наслаждениями и состояниями. Ничто более не привязывает его к нижним мирам.
Тем не менее в невозвращающемся сохранилось цепляние за тонкие формы существования и влечение к определенным возвышенным состояниям ума: влечение к невозмутимости, осознанности, благой и умиротворенной радости, покою, чистоте и ясному сознанию. После смерти физического тела, повинуясь инерции остаточной привязанности, невозвращающийся переродится еще один раз в сфере материи или же в нематериальной сфере и там достигнет просветления.
4. Арахант (санскр. arhat, пал. arahant). Наконец, когда все десять оков были сброшены, достигается полное пробуждение и обретается прижизненная нирвана.
На последней стадии просветления огни влечения, отторжения и невежества погасли, а их топливо устранено. Тем не менее это никоим образом не подразумевает, что человек достиг совершенства и прогресс для него более невозможен. Он просто вышел на принципиально новый уровень восприятия и действия. Не все араханты были равны по своим способностям и по глубине своего понимания, потому Будда выделял среди своих пробужденных учеников тех, кто были лучшими в каждом важном навыке и деле. Сам же Будда являлся первым среди арахантов.
Согласно Будде, полностью просветленный человек не может совершить девять типов поступков: 1) намеренно лишить жизни живое существо; 2) украсть; 3) вступить в половую связь; 4) намеренно произнести ложь; 5) копить и собирать имущество; 6) отвергнуть Будду; 7) отвергнуть Дхамму; 8) отвергнуть Сангху; 9) отвергнуть духовную практику (то есть вернуться к ведению мирской жизни с ее заботами)[80].
Полностью просветленный не просто освободился от веры в цельное и постоянное «Я», а устранил в себе даже остаточное восприятие мира через призму эгоцентризма. В отличие от всех остальных, он не просто понимает безличность, а напрямую видит вместо взаимодействующих «Я» переплетение причин и следствий в ситуации.
Это означает, что просветленный полностью свободен от трех типов самомнения: «Я лучше других», «Я хуже других», «Я равен другим». Эти типы навязчивого сравнения себя с кем бы то ни было являются признаками фиксации на иллюзии «Я» и отношении этого «Я» к другим «Я». Самоуничижение или же представление, что я ничуть не хуже прочих, есть такая же гордыня, как и самовозвышение, просто вывернутая наизнанку.
Слово arahant есть причастие от глагольного корня arh – «заслужить». Буквально оно переводится как «заслуживший» или «заслуживающий». В Древней Индии еще до рождения Будды так называли святых людей в целом, а в особенности святых аскетов.
Арахант своим упорством «заслужил» высшую из наград: его ум чист от кармы и свободен, так что он более не переродится в сансаре. После смерти физического тела арахантов ждет окончательная нирвана, и вскоре мы поговорим, что это такое и какие подходы к ее пониманию возможны.
Пока паринирвана не наступила и не принесла полное освобождение от страдания, просветленный ум продолжает испытывать некоторые тонкие формы страдания и физическую боль. Будда описывает состояние араханта следующим образом:
«Он все еще испытывает то, что приятно и неприятно, все еще испытывает удовольствие и страдание [sukhadukkhā]. Устранение влечения, отторжения и невежества в нем – вот что зовется сферой ниббаны с остатком»[81].
Под «остатком» здесь понимается остаток в виде сознания и его содержания, то есть остаток пяти кхандх опыта, которые сохраняются, пока в теле сохраняется жизнь. «Нирвана без остатка» наступает после смерти физического тела араханта и влечет за собой исчезновение всех пяти кхандх.
Будда утверждал, что только в глубокой медитации он полностью устранял в себе все формы телесного дискомфорта[82]. Он периодически болел самыми прозаическими недугами, сталкивался с травмами (к примеру, когда Девадатта повредил ему камнем ногу), а в конечном итоге умер от пищевого отравления. Тела всех существ, включая ментальные тела даже самых могущественных из богов, подвержены неминуемому распаду.
Да, арахант продолжает испытывать боль, но он испытывает ее совсем иначе, чем обычный человек. Когда в него вонзается первая стрела страдания, он не выпускает в себя вторую стрелу в виде нового страдания по поводу случившегося. Он окутывает всякий выпущенный жизнью снаряд осознанностью и ясным пониманием, принятием и покоем.
Так как после попадания первой стрелы в уме араханта не происходит разрастания страдания и исходный импульс гаснет вскоре после его возникновения, его самоощущение является блаженным. Осознанность араханта так сильна, что он продолжает видеть неудовлетворительность ощущений, но доминирующий в его уме настрой слагается из чувств покоя, невозмутимости, радости и счастья. Боль и тонкие формы дуккха полностью принимаются им и воспринимаются как объект для внутренней работы.
В подтверждение этому Будда характеризует нирвану не только в отрицательной форме (через то, что в ней отсутствует), но и снабжает ее такими эпитетами, как «потрясающая», «чудесная», «исполненная покоя», «возвышенная». Вспомним слова Будды, которыми он описывал состояние своего ума:
«Есть наслаждение по ту сторону чувственных удовольствий, по ту сторону неблагих состояний, которое превосходит даже небесное блаженство. Поскольку я наслаждаюсь этим, я не завидую низшему и не наслаждаюсь низшим»[83].
В сутрах рассказывается, что первые три ступени пробуждения довольно часто достигались мирскими последователями Будды, которые не принимали на себя все монашеские обеты и продолжали вести жизнь домохозяев.
Невозвращающиеся, которые освободились от всяких чувственных привязанностей, соблюдали полное целомудрие в силу полного отсутствия у них интереса к наслаждениям от половой жизни. Вошедшие в поток и единожды возвращающиеся миряне, однако, иногда продолжали вести половую жизнь и вкушать чувственные удовольствия другого рода.
Достичь полного пробуждения араханта, не будучи монахом, тоже считалось возможным, но это было крайне редким явлением. Такие случаи имели место либо на смертном одре, либо же миряне, обретшие полное просветление в расцвете своей жизни, быстро утрачивали всякий интерес к мирскому существованию и вступали в монашеский орден Будды.
Программа-минимум Будды состояла в том, чтобы положить конец невежеству и страданию здесь и сейчас – в этой самой жизни. Он, однако, заключил, что прижизненное освобождение от пагубных автоматизмов ума не способно остановить колесо сансары само по себе. Пускай мы обретем покой и свободу, но это будет лишь скоротечным облегчением.
После смерти тела наше сознание под давлением оставшихся в нем кармических привычек переродится в новой форме, карма снова начнет копиться, невежество – сгущаться, а страдание – возникать.
Для подлинной свободы требуется уничтожение всего запаса кармы в нашем сознании вместе с ее глубинными остаточными элементами. Если этого удастся добиться, то нового перерождения в сансаре не произойдет. Не будет никакого цепляния и потому никакой инерции прошлого, которая могла бы вернуться в мир.
Будда называл это состояние «нирваной без остатка», или же окончательной нирваной – паринирваной. Паринирвана и была его программа-максимум – окончательное решение проблемы страдания, а не частичное.
В сутрах неоднократно повторяются слова Будды, в которых он описывает прозрение всякого человека, который достиг просветления и понял, что больше не переродится. Они звучат так:
«Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, это существование более не повторится»[84].
Но что такое окончательная нирвана? Будет ли после ее наступления какое-то иное существование? Когда любопытные ученики набрасывались на Будду с расспросами, чтобы выяснить, что именно происходит после смерти полностью пробужденного и нужно ли им в это место, он как будто бы уклонялся от ответа.
Будда говорил, что это совершенно не важно, существует ли арахант после смерти или не существует. Сперва достигните прижизненной нирваны, освободитесь от бремени страданий и помогите в том другим, а затем в свободное время можно будет подумать обо всех прочих вопросах, в том числе бесконечен мир или конечен и что ждет араханта после смерти тела[85].
Если этого оказывалось недостаточно, Будда называл окончательную нирвану «неописуемой»[86]. Затем он добавлял, что дабы понять, что такое нирвана, ее необходимо пережить на личном опыте.
Ученики, однако, все равно не унимались. Как это паринирвана является неописуемой? Звучит неправдоподобно. Скажи нам, учитель, скажи, существует ли арахант после смерти или же не существует? Тогда Будда парировал следующими словами:
«Тот, кто достиг конца, не имеет более критерия, по которому кто-нибудь мог бы так сказать. Для него такого критерия не существует. Когда всем обусловленным явлениям положен конец, всем средствам описания также положен конец»[87].
Если и этого было недостаточно, чтобы унять любопытство учеников, Будда делился некоторыми подробностями. В первую очередь он утверждал, что в паринирване нет никаких явлений и никаких форм опыта. Там нет ни эго, ни личности, ни даже пяти кхандх: материи, сознания, чувства, восприятия и воли.
Паринирвана есть полное прекращение того существования, которое нам известно[88]. Она является состоянием свободы и необусловленности: в ней нет инерции прошлого и нет самого процесса сансарических изменений (bhava).
В паринирване нет не только ощущения, чувства, восприятия, волевой реакции и осознания, но и того, что можно было бы ощутить, почувствовать, воспринять, осознать и на что отреагировать. Там нет и никого, кто мог бы все это делать. Паринирвана есть конец и личности, как она нам известна, и опыта сансарического сознания, состоящего из пяти кхандх. Это полная свобода от обусловливания миром и его явлениями.
Существует несколько подходов к пониманию этой свободы и некоторый набор вариантов в каждом из них. Мы начнем с наиболее вероятного варианта интерпретации учения Будды о паринирване, как оно дано в сутрах.
Сансара – это бегство от реальности прямо сейчас в наивной надежде, что обладание какой-то другой реальностью принесет нам удовлетворение. Мы бежим из этой точки в следующую, не находим там нужного, отторгаем ее, а затем бежим дальше, и дальше, и дальше. Вскоре наш маршрут приходит в точку начала: круг замыкается, и начинается новый цикл.
Движение в сансаре не только мучительно, но и бесконечно, ибо как долго бы мы ни искали удовлетворения за пределами реальности прямо сейчас, у нас не получится его найти.
Коль скоро не внешний мир производит сансару, то имеет мало смысла перемещаться куда-то в иное пространство, дабы положить ей конец. Мир сансары находится внутри нас – в нашем уме и теле. Лишь там, где он возник, он может быть разрушен. Будда говорил об этом так:
«Друг мой, как бы далеко мы ни зашли в своих странствиях, невозможно ни познать, ни увидеть, ни достичь столь отдаленного края мира, где не было бы рождения, старения, смерти, ухода и перерождения.
Но в то же самое время я говорю тебе: невозможно положить конец страданию и муке без достижения конца мира. Однако как раз в этом теле длиною в два с половиной аршина с его восприятием и сознанием я провозглашаю мир, возникновение мира, прекращение мира и путь, ведущий к прекращению мира»[89].
Под миром (loka) Будда понимает не некий внешний объективный мир, а опыт нашего ума, состоящий из пяти кхандх. Будда часто вкладывает в слово loka именно этот смысл и подчеркивает, что доступная нам реальность рождается из контакта органов чувств и объектов чувств посредством сознания[90].
Куда бы мы ни попали, пока в нас сохраняется инерция цепляния, мы будем носить внутри себя мир сансары с его суетливыми и мучительными трансформациями: рождением, старением, смертью, уходом и перерождением.
Паринирвана в таком случае может быть только одним – полным расторжением тех самых кармических связей ума, в которых энергия жизни была пленена. По достижении физического конца энергия просветленного ума срывается с привязи цепляния и оказывается в свободном плавании[91].
Энергия ума остается в этом же мире, но существует уже совсем иначе и не несет на себе былого бремени автоматизмов. Это наше возвращение к изначальному и свободному способу бытия, пока оно еще не обрело жесткую форму и не превратилось в сансару. Сансара исчезает, паринирвана приходит на ее место, но при этом никакого перемещения энергии ума в иной пласт реальности не происходит.
В событии паринирваны наблюдается окончательное угасание определенной цепочки кармы, идущей из неопределимого начала времен. В конечном счете, личность представляет собой накопленный за неисчислимые временны́е периоды багаж из кармы: из привычек восприятия, моделей поведения, импульсов воли и пронизанных ими воспоминаний. Если этого багажа больше нет, то становится более некому и нечему умирать или рождаться.
Можно предположить, что со временем составлявшие нас при жизни элементы образуют новые и жесткие связи. Они ограничат себя, обрастут кармой и начнут перерождаться, ибо ничто не постоянно. Однако это уже будет не нашей историей, не нашим новым рождением, а рождением чего-то совершенно нового.
Обретший паринирвану ум уходит из сансары после смерти физического тела, однако никакого продолжения личного существования его не ждет, тем более со сверхспособностями и межгалактическими путешествиями, как это представляют некоторые традиции буддизма. Ум перестает цепляться за временные формы и распадается на составляющие, которые возвращаются в общий поток жизни.
Большая часть того, что говорит Будда в Палийском каноне, представляется подтверждением данной интерпретации. Так, в одной из сутр Будда объясняет аскету Ваччхе нирвану без остатка с помощью аналогии гаснущего огня. Точно так же, как при угасании огня бессмысленно спрашивать, куда ушел угасший огонь и где он находится сейчас, бессмысленно спрашивать, куда уходит просветленный после смерти тела и где именно расположена его паринирвана.
«– Если кто-нибудь спросил бы тебя, Ваччха: “Когда этот огонь перед тобой погас, в каком направлении он ушел: на восток, на запад, на север, или на юг?” – то, будучи спрошенным так, как бы ты ответил?
«– Подобное неуместно, Благословенный Готама. Огонь горел в зависимости от своего топлива в виде травы и палок. Когда оно израсходовалось, тогда, если этот огонь более не получает дополнительного топлива и не имеет топлива, говорится, что он погас.
– Точно так же, Ваччха, Татхагата отбросил материальную форму, посредством которой тот, кто описывал бы Татхагату, мог бы его описать. Он срезал ее под корень, сделал подобной обрубку пальмы, уничтожил так, что она более не сможет возникнуть в будущем. Татхагата освобожден от обозначения в рамках материальной формы, Ваччха. Он глубок, неизмерим, и его так же трудно измерить, как и океан»[92].
Когда узел на веревке распутан, куда именно ушел узел? Он никуда не ушел, он просто исчезает в качестве узла. Как узел он перестает существовать и принимает более свободную и изначальную форму. Если судить по множеству подобных высказываний Будды, обретший паринирвану ум остается в мире, но не как некая личность и не как перерождающаяся вереница кармических узлов, а в состоянии освободившейся от кармы энергии.
Одно из самых известных высказываний Будды о паринирване гласит:
«Есть сфера [āyatana], где нет ни земли, ни воды, ни огня, ни воздуха, ни сферы безграничного пространства, ни сферы безграничного сознания, ни сферы отсутствия чего бы то ни было, ни сферы ни-восприятия-ни-не-восприятия, ни этого мира, ни другого мира, ни луны и ни солнца.
В ней, монахи, нет ни возникновения, ни исчезновения, ни пребывания, ни смерти, ни новых рождений; ни основы, ни становления, ни опоры. Только это и есть конец страдания»[93].
Будда называл паринирвану «бессмертным состоянием», и теперь становится понятно, что он имел в виду. То, что не перерождается, не может и умереть. Страдать и умирать раз за разом и цикл за циклом становится просто некому и негде. Будда также называл нирвану свободой и необусловленностью, поскольку в ней устраняется инерция кармы, принудительно толкающая нас именно по этой траектории, а не по какой-то иной.
Еще одним доводом в пользу понимания паринирваны как безостаточного растворения кармы в мире является то, что, согласно Будде, сансара не имеет определимой точки начала. Он говорил:
«Сансара не имеет постижимого начала. Нельзя обнаружить первого момента, когда живые существа начали блуждать и скитаться, опутанные невежеством и скованные жаждой.
Монахи, вы так долго переживали страдания, боль и несчастье и заполняли собой кладбища. Этого достаточно для того, чтобы ощутить разочарование по отношению ко всем обусловленным явлениям, достаточно для того, чтобы стать бесстрастными по отношению к ним, достаточно для того, чтобы освободиться от них»[94].
В сансаре уже появлялось бесчисленное множество Будд, которые переоткрывали Дхамму и вели существ к освобождению, однако спустя некоторое время Будды умирали, а после их смерти опять наступала эпоха забвения знания об освобождении. Никто из этого множества Будд не изменил природу сансары и не устранил сансару как таковую. Судя по всему, они даже не сделали меньшим число ее обитателей, а потому вся энергия, что была в мире, в нем и осталась. Менялась лишь ее форма, с несвободной на свободную, причем, как мы можем предположить, менялась лишь временным образом.
Гаутама Будда был одним из представителей космической «династии» Будд – существ, которые родственны друг другу в том смысле, что открывали забытый путь освобождения энергии от цепляния, достигали освобождения сами и помогали в том другим.
Хотя Будда этого не говорил, вполне вероятно, что с течением времени освобожденная энергия просветленного ума вновь обрастала кармой, а Дхамма забывалась. Тогда в сансаре вновь рождались Будды, вновь умирали Будды, и будут далее рождаться Будды, и будут далее умирать Будды, и у этого процесса нет никакого постижимого конца.
Мир непостоянен, а потому окончательное освобождение мира в строгом смысле этого слова едва ли может быть достигнуто. Паринирвана распутывает нашу кармическую цепочку, но не гарантирует, что когда-нибудь из нее не возникнет новой кармы.
Духовная практика не представляет собой путь к чему-то неизменному и статичному. Это просто лучший способ быть во всяком конкретном «сейчас», и тот факт, что плоды практики в некоторых отношениях временны и пластичны, ничуть не есть возражение против нее.
Одним из важнейших текстов буддизма Махаяны является Лотосовая сутра. Возникнув значительно позднее сутр Палийского канона (около I–II вв. н. э.), она стала основополагающим текстом в учении многих школ Махаяны в Восточной Азии и оказала большое влияние на развитие дзен-буддизма.
В третьей главе Лотосовой сутры Будда рассказывает притчу о горящем доме. Представьте, говорит он, что в горящем доме играют дети, не замечая пламени, и мудрый отец обещает дать им игрушек, которых у него нет, чтобы выманить их наружу и тем самым спасти. Поступив так, он поступит правильно.
Аллегория преподнесена в том духе, что мир сансары подобен горящему дому, а Будда является мудрым отцом, который использует все средства, которые необходимы для помощи живым существам. Наша задача – не слепо соблюсти некий предустановленный обет любой ценой, а выбраться из огня самим и помочь в этом другим.
Мудрый отец в притче о горящем доме прибегает к тому, что называется «искусное средство» (upāya). Упайя является уникальным способом творческого изменения уникальной ситуации, который находит мудрый человек на основании своего ясного видения.
Упайя предполагает, что и способ преподнесения нами истины, и само содержание этой истины находятся в сети взаимозависимости с остальными факторами ситуации. В своих действиях мы должны опираться на прямой контакт со структурой ситуации и не бездумно реализовывать свои заготовки, а находить те средства, которые лучше всего сработают именно здесь и сейчас, в этих условиях.
В Палийском каноне уже содержится концепция упайи и приводится множество ее примеров. Зачастую это происходит в рамках так называемого «последовательного обучения» (ānupubbi-kathā), когда ученику предлагаются истины и способы их изложения на разных уровнях точности в зависимости от его способностей, стадии духовного развития, личных особенностей и обстоятельств.
Так, мирянам Будда рассказывал в первую очередь о том, как за счет соблюдения базовых правил этики они могут обрести счастье, процветание и здоровье в этой жизни, а также переродиться в мире богов. Он рассказывал об основаниях супружеского счастья, об условиях финансового благополучия и принципах справедливого управления. Более подготовленным мирянам он давал наставления в медитации и указывал на возможность выхода из цепи перерождений. Самым же продвинутым Будда рассказывал о пустотности, безличности и освобождении от цепляния за любые взгляды.
В сутрах Палийского канона приводится много примеров того, как Будда применял упайю в духе позднейшей Лотосовой сутры. Одному из своих монахов, который хотел бросить практику ради женщины, Будда пообещал, что если тот продолжит упорно трудиться и достигнет просветления, то гарантированно получит 500 прекраснейших нимф после смерти тела[95].
Когда монах достиг состояния араханта, он понял, что никакие нимфы ему больше не требуются, и пришел к Будде, чтобы освободить его от обещания. Будда ответил, что знал об этом заранее. Его обещание было искусным средством.
Большое и самостоятельное значение концепция упайи приобрела лишь в традиции Махаяны. Упайя, как учит Махаяна, допускает не столько обман, сколько использование относительных истин – истин на пониженном уровне точности, которые окажутся искусным средством для помощи конкретной аудитории и со временем подготовят ее к истинам в высоком разрешении. Некоторые учения и наставления подобны сказкам о Дедушке Морозе для детей. Детские сказки не есть ложь. Это маленькая правда для маленького человека, из которой ему вскоре предстоит вырасти.
В Лотосовой сутре утверждается, что срок жизни Будды неизмеримо велик и на самом деле Будда Гаутама не уходил в паринирвану. Он лишь, так сказать, сделал вид, будто уходит из цепи перерождений, а на самом деле продолжает заниматься тем же, чем и раньше: Дхаммой и ее деятельным воплощением во благо всех живых существ.
По большей части вся концепция паринирваны с полным уходом из сансары или же растворением в ней объявляется в Махаяне упайей – полезной игрушкой, которая была сделана под определенный набор запросов и исполнила свою историческую функцию. Будды не уходят ни в какую паринирвану после физической смерти. Бодхисаттвы также продолжают жить после смерти физического тела, перерождаются в сансаре и благодаря своей практике обретают множество особых сил.
В защиту этого можно привести тот аргумент, что индивид находится в сети взаимозависимости со всем остальным в мире. У нас нет отдельного существования, как это совершенно справедливо обнаружил Будда в принципе безличности. Следовательно, никакое личное и индивидуальное освобождение невозможно, ибо в сансаре не существует отграниченной от мира индивидуальности и даже отграниченной от мира индивидуальной кармы. Наша карма неотделима от кармы наших ближних.
Уходить из сансары просто некому. Не получится найти границу, где заканчивается мир и начинается некое «Я», чтобы затем аккуратно отделить это «Я» от широкого контекста его взаимозависимости с прочими явлениями, собрать для него чемоданы и отправить в паринирвану.
Концепция Махаяны предполагает, что энергия просветленного ума остается в сансаре и не растворяется в ней и тем более не аннигилирует полностью. Просветленный ум продолжает личное существование и становится чем-то вроде высшего божества, превосходящего всех обыкновенных божеств и своей мудростью, и своими силами. Тот, кто стал Буддой, приобретает неизмеримый жизненный срок, невероятное могущество, целый арсенал сверхспособностей и свободно перемещается по разным мирам ради помощи живым существам.
Таким образом, второй подход к пониманию паринирваны утверждает, что все учение Будды о паринирване должно рассматриваться фигурально, как относительная и предварительная истина.
Основываясь на сохранившихся текстах, нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, какая из этих двух интерпретаций больше соответствовала представлениям Будды. Сутры Палийского канона определяют паринирвану либо как полное исчезновение кармы, либо как растворение ее энергии в мире с прекращением перерождений и потому прекращением всякого личного существования после физической смерти.
Но не являлись ли эти наставления Будды просто упайей? В решении данного вопроса наш личный опыт здесь и сейчас бессилен, ибо пока мы живы, мы не можем пережить паринирвану. Те же, кто достигли паринирваны, рассказать об этом не смогли: либо в силу того, что рассказывать было уже некому, негде и незачем, либо в силу иных причин.
Что касается современной науки, то она также склоняется к первой интерпретации, но добавляет к ней важный штрих. Паринирвана в смысле растворения кармических связей ума после смерти тела наступает не только для просветленного ума, но и любого ума вообще – вне зависимости от того, чем мы занимались при жизни. И физика, и нейробиология склонны утверждать, что с распадом тела и связей внутри тела все формы цепляния в сознании также распадаются, а составлявшие нас ранее элементы отправляются в свободное плавание.
В очень многих аспектах ученые сегодня присоединяются к выводам Будды в том, что касается устройства психики и способов ее гармонизации. Здесь, однако, наблюдается точка их расхождения. Ученые сегодня располагают данными лишь для следующего вывода: в момент смерти тела карма в нашем уме полностью распадается на составляющие и ее передача останавливается, так что в мире от нас остается лишь та карма и те ее плоды, что мы посеяли своими поступками при жизни.
И хотя наука склоняется к выводу, что содержимое нашего ума является столь же хрупким и эфемерным, как и содержимое тела, а потому не передается другим живым существам в виде устойчивых паттернов, она настаивает, что составляющая нас энергия неуничтожима и постоянно перерождается.
Самый фундаментальный из законов физики, закон сохранения энергии, показывает, что какие бы временные формы энергия ни принимала, сама она никуда не исчезает и ни единая частичка энергии не теряется в процессе ее трансформаций. Да, все формы смертны и недолговечны, но та самая суть, которая принимает эти мимолетные формы, бессмертна.
Физика убедительно показывает нам, что энергия не может быть создана и не может быть уничтожена: она лишь перерождается во все новых и новых обличиях, сохраняя свой первоначальный объем. Этот закон физики в полной мере распространяется и на нас.
Наука сегодня крайне скептически относится к концепции перерождения, и многие факты поддерживают ее скептицизм. Существуют, однако, и весомые соображения в пользу перерождения, которые нельзя сбрасывать со счетов. Так кто же прав? Здесь не время и не место это выяснять. Пока что мы займемся тем, что позволит нам сделать нашу жизнь лучше здесь и сейчас, а если перерождения существуют, то сделать лучше и эти перерождения.
Весьма показательно, что именно такую расстановку жизненных приоритетов предлагал и сам Будда. Он многократно подчеркивал, что если нет никакой жизни после смерти, то совершение благих дел и духовный путь принесут человеку счастье и свободу в этой жизни и в этом моменте. Если же жизнь после смерти существует, то человек на духовном пути будет вознагражден дважды – как в этой жизни, так и в последующей.
В своем известном обращении к каламам Будда говорил:
«Ученик Благородных, каламы, чей ум подобным образом лишен вражды, не имеет недоброжелательности, не загрязнен и чист, добился четырех гарантий в этой самой жизни.
Вот какова первая гарантия, которой он добился: “Если есть следующий мир и если есть плод и результат благих и неблагих поступков, то есть возможность, что после распада тела, после смерти, я перерожусь в благом уделе, в небесном мире”.
Вот какова вторая гарантия, которой он добился: “Если нет следующего мира и если нет плода и результата благих и неблагих поступков, то уже прямо здесь, в этой самой жизни, я поддерживаю себя в счастье, не имея вражды и недоброжелательности, будучи свободным от бед”»[96].
Один из величайших буддистских учителей, Нагарджуна (II–III вв. н. э.), писал, что нет никаких способов описания паринирваны, которые были бы мало-мальски удовлетворительны, а потому всякие попытки ее концептуализации обречены на неудачу. Паринирвана находится по ту сторону различия между существованием и несуществованием. Даже утверждения, что паринирвана есть или что ее нет, являются ложными.
В конечном счете Нагарджуна пришел к выводу, что следует перестать цепляться за какие-либо концепции паринирваны, дабы они не стали источником беспокойства и препятствием для реального освобождения. Навязчивые размышления о посмертном существовании лишь мешают нам достичь освобождения, что делает их не только бесполезными, но и вредными.
В нашей практике здесь и сейчас нирвана есть условность в том смысле, что она представляет собой понятие языка. Будда неустанно подчеркивал, что реальность нирваны нужно пережить непосредственно, а способы ее языкового описания не могут дать полноценного представления о том, что это такое.
Тем не менее назвать нирвану условностью не значит принизить ее. Для практикующих она является условностью в том же смысле, в котором условностью для странника является карта. Это ориентир, который прекрасно работает. Нирвана помогает человеку сориентироваться на местности и выбраться из лабиринта сансары, в котором мы блуждаем и поочередно тыкаемся в те же самые заплесневелые стены. Эта условность работает и сообщает нам нечто крайне важное.
Нирвана как угасание омрачений ума несомненно существует, ибо мы можем с легкостью воспринять ее присутствие сами. Все мы наблюдали проблески этой чистоты в своей жизни, а потому совершенно верно догадываемся, что их может быть намного больше.
Нирвана существует не где-то там в будущем или в прошлом. Она есть прямо сейчас, в каждом нашем миге, точно так же как на каждом отрезке пространства на глобусе есть север и юг, запад и восток. Нирвана – это не фантазия о чем-то в будущем, не романтический идеал, а аспект всякой настоящей ситуации. Это реальность свободы и движения в свободе прямо сейчас.
В намного большей мере условностью является паринирвана. Ее контуры, в отличие от нирваны прижизненной, мы уже не можем воспринять в опыте текущего мгновения. Наука утверждает, что остановить перерождения энергии вообще не представляется возможным. Сам мир есть творческая энергия, и пока эта энергия существует, она в силу своей природы перетекает, перерождается и принимает новые формы.
Могут ли столь фундаментальные процессы быть подконтрольными умственному усилию? Они намного глубже ума, ибо из них он состоит, из них он рождается и в них возвращается.
Да и нужно ли к этому стремиться? По мере очищения ума уход из цикла перерождений начинает терять свою первоначальную привлекательность. В связи с этим в буддизме Махаяны и Ваджраяны паринирване придается все меньше и меньше значения. По большей части паринирвана вообще отвергается там как предварительное учение. Дело в том, что для освобождающегося ума существование перестает быть страданием и смятением. На место истины страдания в нем заступают истины счастья, покоя, творчества, смысла и знания.
Как бы то ни было, присоединимся к мудрому Нагарджуне и не будем ломать голову по поводу паринирваны. Нельзя отрицать, что это любопытный теоретический вопрос, своего рода маленькое буддистское хобби, но для практики жизни его решение не является столь важным. Кроме того, этого решения пока не предвидится.
Согласно Будде, независимо от того, перерождается ли наша карма и что вообще происходит после смерти, путь к освобождению в этой жизни и во всех жизнях один и тот же, и он зовется Благородный восьмеричный путь. Все те действия, которые ведут к прижизненной нирване, ведут и к наиболее благому из возможных посмертных исходов. Все то, что поистине хорошо сейчас, приносит благо и потом.
Следовательно, не так важно, верим ли мы в перерождение кармы ума после смерти тела и одновременно в возможность ее полного изъятия из этих циклов. Это убеждение не приносит пользы для деятельности сейчас. Оно, однако, может причинить нам вред, если мы с излишней поспешностью согласимся поверить в нечто, лишенное прочных оснований в прямом восприятии, а затем уцепимся за это. Будда всегда предостерегал против цепляния за любые взгляды, в том числе и озвучиваемые им самим[97].
С практической точки зрения это означает, что важно не то, кем мы были в далеком прошлом или кем мы будем в гипотетическом далеком будущем. Важно, кто мы сейчас. И вся карма, которая существует, существует только сейчас, даже если мы верим, что она была накоплена за триллионы лет и миллиарды рождений и продолжит передаваться дальше.
Как бы мы ни относились к своему прошлому и будущему, все то, что правильно при любой из имеющихся у нас трактовок паринирваны и кармы, остается правильным и при всех прочих. Все то, что губительно при одном исходе, губительно и при прочих.
Если личная карма перерождается после смерти тела и полная остановка перерождений возможна, то агрессия, жажда, страх и невежество вредны и мучительны, а очищение ума от них и взращивание его благих качеств – целебно. Если личная карма не перерождается после смерти тела и полная остановка перерождений невозможна, то агрессия, жажда, страх и невежество вредны и мучительны, а очищение ума от них и взращивание его благих качеств – целебно. Путь остается тем же самым.
Просветление и нирвана есть многомерные реальности, и на каждом уровне с ними следует работать по-разному.
Прежде всего нирвана есть вектор движения для каждого из нас прямо сейчас. Это возможность движения к освобождению через упорядочивание и прояснение ума, а также все то, что этому способствует. Нирвана – это открытая нам перспектива свежести действия, панорамности восприятия и прямого контакта с собой и жизнью. В этом смысле нирвана существует в любом проживаемом нами моменте.
Сансара, напротив, есть вектор невежества, вектор автоматизма и тавтологии – вечно крутящееся колесо пагубных реакций. Это утрата прямого контакта, омертвение энергии в цеплянии и бездумное самоповторение омертвевших шаблонов.
Нирвана и сансара подобны югу и северу. Где бы мы ни очутились, мы всегда движемся в этой системе координат, независимо от того, сознаем мы это или нет. Даже на севере сансары с ее оледеневшими реакциями есть свой юг нирваны. И даже на юге нирваны просматривается далекий арктический горизонт, чья гравитация может нас притянуть, если мы окажемся безрассудны.
Во-вторых, нирвана есть та точка очищения ума, когда мы говорим, что он достиг полного освобождения от пагубных автоматизмов. Фигурально выражаясь, в своем движении на юг мы достигли его крайней точки – полюса. На самом деле, не существует строгих договоренностей о том, где этот полюс находится, то есть какой уровень в очищении от автоматизмов должен быть достигнут для получения этой высокой квалификации и как это можно было бы измерить.
Согласно Будде, никто, кроме Будды текущей кальпы, не способен знать наверняка уровень реализации другого человека. Тем не менее есть ряд хороших критериев, которые помогут нам понять, как близки мы к просветлению и как близок к нему кто-то другой.
Если вы наблюдаете в уме жажду обладания, гордыню, враждебность, раздражение, самоутверждение, зависимости и страхи, леность и пассивность и иные комбинации из трех главных омрачений, то будьте уверены, что просветление в таком уме не утвердилось. И чем больше в нем омрачений, тем дальше просветление.
Наоборот, чем ближе просветление, тем больше в нас чистой творческой энергии и тем больше дел, совершаемых во благо. Будда и его просветленные ученики с утра до вечера неустанно работали. Они были сверхактивны. Поэтому второе, что предъявляет просветленный, есть его дела.
Чем более мир вокруг и жизни тех, с кем мы соприкасаемся, меняются во благо под воздействием нашей деятельности, тем ближе мы к просветлению. В нас живут и преобладают три благие мотивации: щедрости (или отпускания), любящей доброты и сострадания. Наш ум наполняют осознанность и ясное понимание, покой, радость и невозмутимость.
В-третьих, нирвана есть паринирвана – особое состояние энергии ума после смерти физического тела. Ее достижение представляет собой программу-максимум учения Будды. Чем именно она является, рассказать для того, кто в ней не оказывался, несколько проблематично, но выше мы обрисовали самую вероятную интерпретацию.
В этой книге и в рамках курса по медитации, приведенного в книге «Прямой контакт», мы опираемся на центральные элементы программы-минимум Будды, которая учит освобождению здесь и сейчас за счет врожденных способностей нашего ума. Что же касается программы-максимум, то есть окончательного и посмертного освобождения, то это, право, слишком туманная перспектива. И как бы мы ни относились к столь масштабному проекту, наш успех в его реализации все равно всецело зависит от программы-минимум. Ею мы и займемся.