Согласно буддистской традиции, прямо сейчас в одном из миров богов, на небесах Ту́шита, дожидается рождения в мире людей бодхисаттва Меттея. Он готовится войти в мир и принять на себя роль пятого и последнего Будды нашей кальпы. Две с половиной тысячи лет назад будущий четвертый Будда пребывал в точно таком же положении.

Когда все необходимые условия для его рождения были соблюдены, он осознанно и с ясным пониманием сошел с небес Тушита в лоно своей последней матери. Это произошло на территории древнего индийского народа сакьев, которые жили там, где ныне Индия граничит с Непалом.

Народом сакьев правил царь Суддхода́на из аристократического рода Гаутама. Мудрость и справедливость Суддходаны снискали ему славу по всей Индии и принесли благоденствие всем его подданным. Пребывая в зените лет, более всего на свете царь желал себе наследника, чтобы тот, когда пробьет час, мог продолжить великие дела отца.

Желания царя совпали с устремлениями бодхисаттвы, и вскоре, спустя десять месяцев беременности, супруга родила царю сына. В момент его рождения весь мир озарился ослепительным светом, а боги возликовали, ибо знали, что произошло поистине прекрасное и судьбоносное событие.

Весть о рождении принца дошла до известного отшельника и прорицателя Аситы. Асита спустился из своей обители высоко в горах, чтобы благословить новорожденного и заглянуть в его будущее. Исследовав ребенка на предмет 32 признаков великого человека, прорицатель провозгласил, что мальчику суждено стать либо светским властелином всего мира, либо великим духовным лидером и мудрецом, который принесет людям освобождение.

Мальчик был наречен Сиддхартха, что означает «достигший цели», и Суддходана пригласил восемь мудрецов-брахманов, дабы те подтвердили предсказания Аситы. Семеро согласились со словами прорицателя и настояли на том, что принцу суждено стать светским владыкой мира, и лишь последний уверял, что жребий мальчика – стать Буддой.

Выслушав их всех, царь решил, что раз сама судьба еще не определилась, он возьмет ее колесо в собственные руки и направит сына по нужному маршруту: сделает так, чтобы Сиддхартха стал царем, но таким, который объединит весь мир под своим благим руководством. Именно на такой исход, а не на духовную революцию он возлагал надежды на начало золотого века и всеобщее процветание человечества.

Суддходана лелеял в своем воображении древний идеал легендарного монарха – чакравартина (буквально: «тот, кто поворачивает колесо»). Чакравартин должен был совершить поворот колеса времени к точке нового и благого начала, объединить народы земли и править людьми в соответствии с высшими этическими ценностями, водворив эру изобилия, порядка и безопасности.

Суддходана взялся за воспитание будущего идеального правителя с пылом и методичностью. С самых ранних лет принц был надежно огражден от всего, что могло быть названо духовным. Он рос в ближайшем подобии райского сада на земле: в окружении роскоши и покоя дворца. Даже малейшие намеки на несовершенство, страдание, болезнь, старость или смерть были изъяты из жизни Сиддхартхи, дабы ничто не подтолкнуло его на путь духовных исканий в этот наиболее чувствительный период формирования личности принца.

Сиддхартха утопал в блаженстве и неге, каждое его желание удовлетворялось, и он искренне верил, будто существование всякого индивида столь же безмятежно. Под этот искусственный купол, пределы коего принцу нельзя было покидать без сопровождения, не проникало никаких вестей о людских несчастьях.

В одной из сутр Будда вспоминает собственную юность в следующих словах:

«Монахи, я жил в роскоши, в невероятной роскоши, в беспредельной роскоши. Во дворце моего отца были даже лотосовые пруды: в одном из них цвели красные лотосы, в другом белые лотосы, в третьем – голубые, и все ради меня. Я использовал сандаловое дерево только из Варанаси. Мой тюрбан был из Варанаси, моя туника, нижняя одежда и накидка – тоже. Днем и ночью надо мной держали белый зонт, чтобы защищать меня от холода, жары, пыли, грязи и росы»[28].

ЧЕТЫРЕ ВСТРЕЧИ

Год сменялся годом, и все будто бы шло в соответствии с планами царя. Сиддхартха женился на прекрасной принцессе и рос умным и одаренным молодым человеком, лишь слегка склонным к созерцательности. По мере того, как он взрослел, в царском сыне, однако, просыпалась любознательность, а стены золотой клетки стали все больше и больше на него давить. На исходе было и терпение богов, знавших о ждущей принца великой судьбе и горевших желанием избавить его от удушающей опеки отца.

Когда Сиддхартхе исполнилось двадцать девять лет, он, движимый жгучим интересом, впервые в жизни решился выбраться за пределы дворца в город, чтобы своими глазами посмотреть на жизнь простых людей. Поддавшись настойчивым уговорам сына, Суддходана снарядил ему экипаж, но предусмотрительно расставил вдоль всего маршрута стражу и приказал убрать с виду все, что могло бы потревожить душевный покой принца.

По задумке царя, будущий чакравартин должен был видеть только светлую сторону жизни: молодость, здоровье, благополучие и богатство во всех их проявлениях. Так он не будет испорчен и травмирован ужасными реалиями жизни.

Впервые покинув свой райский сад, Сиддхартха начал жадно изучать все, что открывалось его взору. Пока что любопытство принца не получало удовлетворения, поскольку повсюду он замечал точно то же, что и дома: счастливых и улыбающихся людей, чистоту и порядок. Он и не подозревал, что царь распорядился тщательно отобрать и подготовить всех тех людей, которые будут попадаться ему на пути.

Внезапно взгляд Сиддхартхи, блаженно и лениво скользивший по сценам городской жизни, резко остановился – и принц оцепенел. Вдоль дороги медленно ковылял невероятно уродливый человек – сутулый, дряхлый, весь покрытый морщинами, с тонкой и пожелтевшей кожей. Это один из богов усыпил бдительность охраны и принял образ немощного старика, чтобы послать будущему Будде знамение.

«Что это? Кто это?» – воскликнул ошарашенный Сиддхартха. Он никогда не видел ничего подобного и тотчас же потребовал ответа от своего возничего, Чанны. Чанна объяснил ему, что это всего лишь старость. Тело каждого, рождающегося на свет, подвержено неминуемому распаду и увяданию, и любой человек, проживи он достаточно долго, уподобится этому старику.

Принц вернулся во дворец потерявшим дар речи и погруженным в глубокие мрачные думы. Когда Суддходана узнал о случившемся, он пришел в ярость и принялся успокаивать сына и отвлекать от размышлений всевозможными увеселениями. Минуло несколько недель, и царю уже почти удалось задуманное, как вдруг принц, снедаемый каким-то неясным ему самому томлением, вновь решил выбраться в город. Там божество явилось Сиддхартхе во второй раз, приняв обличье больного человека – в язвах и струпьях, неустанно стенавшего и будто бы источавшего страдание из каждой своей поры.

Принц вновь потребовал разъяснений от Чанны, и возница сказал, что это всего лишь болезнь – постоянный спутник человеческого рода, и любой смертный может очутиться в роли этого несчастного.

Сиддхартха пережил новое и не менее горькое потрясение, став еще мрачнее и задумчивее. Стараниями отца он было оправился от охватившей его тоски, но в следующую вылазку из города состоялась третья судьбоносная встреча. Из окна царского экипажа Сиддхартха увидел тело, неподвижно лежавшее вдоль обочины: посиневшее, одеревеневшее и с открытыми глазами, глазами бездумными и пустыми.

«Что произошло с этим мужчиной?» – с тревогой вопросил он. Это всего лишь мертвый, ответил Чанна, и всех существ без исключения поджидает та же участь в конце пути – утрата всего приобретенного, уход ума и тела, смерть.

Познав троякое бремя старости, болезни и смерти, от которых нет спасения, Сиддхартха стал безутешен, даже одержим. Ничто более не занимало его и не радовало. Он не мог взять в толк, что все это произойдет с ним самим и что он прежде жил в нелепом неведении и обмане. Не зная, что ему делать, принц в четвертый раз отправился за пределы дворца, заранее готовясь к очередному удару и предчувствуя, что может не перенести его.

Тем не менее ему явилась не новая проблема, а скорее решение: вдоль дороги шел человек, одетый бедно, но со спокойным, красивым и чистым лицом. «Кто это, Чанна?» – обратился принц к своему вознице. Чанна сказал, что это странствующий аскет, который отверг все мирские блага ради поисков высшего знания и освобождения себя и других от страданий.

При этих словах сердце Сиддхартхи забилось учащенно, но не как в прошлые разы, а со смутной надеждой и ощущением большого внутреннего подъема. В нем начало зреть решение последовать благородному примеру аскета, ибо он не мог смириться с открывшимися ему горькими истинами, так и не попробовав ничего изменить.

Вернувшись во дворец, Сиддхартха обнаружил, что отец устроил для него пышный прием, и жемчужиной всего празднества было выступление самых прекрасных и искусных танцовщиц во всем царстве. Музыка ласкала его слух, пища услаждала вкус, а вид женской красоты должен был волновать и очаровывать, вот только принц оставался безучастен.

Он не мог отделаться от своих мрачных дум и разрывался между желанием тотчас пуститься в дорогу и чувством долга перед отцом, супругой и только что родившимся сыном. Некоторые источники сообщают, что Сиддхартха настолько начал этим тяготиться, что когда ему ранее тем днем передали весть о благополучно окончившихся родах жены, он произнес: «У меня появилась новая окова». Первенец был назван Ра́хула, что на языке пали означает «окова».

Торжественный вечер, устроенный царем, подошел к концу. Принц отправился спать, утомленный и смятенный, но сон его был беспокоен и не дарил отдохновения. Чуть за полночь он внезапно очнулся, как будто от кошмара, и, тревожно озираясь, увидел лежащих вокруг себя танцовщиц.

Еще совсем недавно они были так пленительны и грациозны, но теперь лежали в беспорядочной куче, откуда доносились храп и бессвязное бормотание. Он увидел уродливо разинутые рты, растрепанные волосы и опухшие от вина лица – и в этот момент внутри у Сиддхартхи что-то переломилось. Изнанка его былых услад оказалась почти так же неприглядна, как зрелище старости, болезни и смерти.

Решение, которое ранее казалось столь тяжелым, было принято мгновенно – и пути назад уже не было. Принц тайком выбрался из дворца и отправил своего доверенного Чанну привести ему коня. Будущий Будда избрал путь духовной трансформации, который должен привести его к открытию способа освобождения из циклов страдания.

Разумеется, это очень не понравилось верховному демону по имени Мара – владыке преисподней и олицетворению заблуждения. В ту ночь он предстал перед царским сыном во всем своем дьявольском великолепии и принялся увещевать и искушать его. «Не становись аскетом, останься во дворце под опекой отца и тогда станешь великим и мудрым властелином всего мира, как и было предначертано богами», – убеждал его Мара.

Принц, однако, оставался непреклонен. Ничто более не могло заставить его продолжать пустую и обреченную жизнь, которую он вел до того.

ПОИСКИ

Выбравшись из золотой клетки дворца, Сиддхартха отдал Чанне коня и все бывшее при нем имущество, обрил волосы и бороду и облачился в оранжевое одеяние аскета. Он стал одним из десятков тысяч мужчин в Индии того времени, которые покидали свои дома и семьи и отказывались от всех мирских привязанностей в поисках прозрения и окончательного освобождения от мучительного цикла смертей и рождений.

Этих людей называли сама́нами (samaṇa; от глагола sam, означающего «прилагать усилия»), или шрама́нами.

Саманы отрицали авторитет господствующей религии Вед и настаивали на приоритете личного внутреннего усилия, а не внешнего ритуального действия и молитв божествам. Они обривали голову наголо или отращивали длинные и спутанные волосы, одевались в робы, сшитые из брошенных тряпок (как правило, цвета охры или же белые), и вели жизнь странников-аскетов.

Большую часть года саманы скитались по дорогам и поселениям Индии, живя подаянием и милостью плодородной долины реки Ганг. На протяжении трех месяцев сезона дождей, примерно с середины июля до середины октября, они находили себе пристанище в простых лесных хижинах, пещерах или иных укрытиях.

В своих взглядах на духовную практику саманы редко были полностью независимыми и обычно присоединялись к той или другой дхамме – к определенному учению, созданному одним из прославленных аскетов. Также они могли стать членами общины единомышленников, возникшей вокруг конкретного учения и учителя, которая называлась сангха.

Сангхи Древней Индии, однако, совсем не напоминали монашеские ордена Средних веков: у них не было ни своих владений, ни четкой иерархии, ни даже учета численности. Каждый мог свободно и без всяких вопросов покинуть сангху и вступить в другую, если соблюдал необходимый минимум правил.

Когда Сиддхартха покинул дворец и избрал путь самана, перед ним также встала задача найти себе дхамму и сангху, но она оказалась сложнее, нежели он полагал. После долгих колебаний он избрал дхамму прославленного учителя Алары Каламы, который, судя по всему, обучил его йогическим практикам.

То, что известно сегодня под именем «йога», есть сравнительно позднее творение. Первые труды по йоге датируются многими столетиями после появления буддизма и были написаны уже в новой эре, заимствовав целый ряд буддистских методик и идей. Но хотя йога оформилась в письменных источниках значительно позднее учения буддизма, многие ее методики появились значительно раньше. Первый дошедший до нас труд по йоге, «Йога-сутры Патанджали» (между II–IV вв. н. э.), определяет йогу как «успокоение возмущений сознания».

В «Бхагавадгите», не менее авторитетном источнике, йога описывается схожим образом как путь достижения невозмутимости, прозрения в собственную природу и освобождения от страданий. В задачах, поставленных таким образом, не было ничего нового для Древней Индии, но вот решались они весьма специфическим образом.

Под руководством Алары Каламы Сиддхартха принес этические обеты и начал практиковать аскезу. Самое же главное, Алара Калама научил Сиддхартху входить в состояния полной концентрации и глубокого очищения ума – в так называемые джаны, или джханы (jhāna).

Джаны выстроены в последовательность из восьми ступеней, на каждой из которых растет мера покоя и ясности ума. С каждой следующей ступенью в уме становится все меньше отвлекающих и возмущающих его факторов, а глубина нашей концентрации растет.

В первой джане все пять чувств и сам процесс мышления практически полностью пропадают. Тело с внешним миром или перестают для нас существовать, или уходят очень далеко на задний план. Воля почти растворяется, время будто бы останавливается, а чувство «Я» исчезает. В джане в уме остается лишь объект медитации, каковым становится сам наш ум, наблюдающий себя в вечном настоящем.

В атмосфере внутренней тишины и кристальной ясности мы продолжаем счищать со своего ума слой за слоем и, джана за джаной, заглядываем все глубже за изнанку привычного нам мира. Наконец, в восьмой джане очищение, покой и концентрация достигают предела: счистив с себя все, мы упираемся даже не в пустоту, а в нечто еще более пустое, чем сама пустота, – в сферу по ту сторону восприятия и невосприятия.

Джаны приносят чувство не сравнимого ни с чем покоя и блаженства, а также имеют большие преимущества для развития ума и понимания его природы, о которых мы еще поговорим.

Алара Калама умел достигать только седьмой джаны – сферы безграничного ничто. Принц проявил большое дарование и усердно выполнял все предписания учителя, полностью переняв его наследие. Алара Калама был поражен успехами Сиддхартхи и сказал ему: «Ты такой же, как я. Нет разницы между нами. Останься здесь. Мы вдвоем будем вести эту общину». Это была невероятная честь, но Сиддхартха понял, что состояние седьмой джаны, хотя оно и несет глубокий покой, не является окончательным решением. Вежливо поблагодарив Алару Каламу, он покинул его.

Джаны действительно приносили свободу и блаженство, но эти сладостные переживания были временными. После того как Сиддхартха выходил из джан, он возвращался в обычную жизнь и оставался все так же подвержен страданию и волнению ума. Ни с ним, ни с другими саманами не происходило той фундаментальной трансформации, к которой он стремился.

Сиддхартха узнал, что существует другой учитель по имени Уддака Рамапутта. Говорили, что Уддака Рамапутта поднялся в своей практике до восьмой джаны – до сферы по ту сторону восприятия и невосприятия. «Может быть, посредством нее я наконец-то обрету освобождение?» – подумал принц и присоединился к избранному кругу учеников Уддаки.

Тщательно следуя всем инструкциям, вскоре принц преуспел и обрел восьмую джану. Уддака Рамапутта был настолько впечатлен, что предложил Сиддхартхе даже больше, чем Алара Калама. Он сказал: «Останься и стань единственным учителем этой общины. Я стану твоим учеником». Это было предложение высшей славы и авторитета в духовном мире того времени.

Сиддхартха, однако, вновь осознал, что и это состояние – лишь временное убежище, а не полное освобождение. Пока он пребывал в глубокой медитации восьмой джаны, его ум оставался умиротворен и чист от проявлений омрачений, однако сами корни этих омрачений не были устранены и давали свежие побеги. По прошествии некоторого времени он возвращался к неудовлетворенности и подчиненности дурным привычкам своего ума.

Сиддхартха вежливо отказался от предложения Уддаки Рамапутты и продолжил свой путь в одиночестве.

ПРОБУЖДЕНИЕ

До сих пор является спорным вопрос о том, были ли те джаны, которым некогда обучался Будда, теми же самыми джанами, которым он затем обучал своих учеников. Некоторые исследователи не без оснований утверждают, что джаны были открыты Буддой и не были известны в Древней Индии до него. Это слово не встречается в более ранних и небуддистских текстах.

Кроме того, ни в одной другой духовной традиции не используются те техники медитации, которые Будда рекомендовал для достижения джан, и не встречается деление ступеней концентрации ума на восемь элементов.

Судя по всему, учителя принца утверждали, что умеют достигать состояний, которые впоследствии были названы джанами, но их умение не было подлинным. Доступные им формы концентрации походили на блеклые тени настоящих джан. Они повторяли их внешние контуры, но были лишены плоти и жизненной силы. Поняв это, Сиддхартха покинул своих учителей и продолжил поиски истинного метода.

Вторым изъяном подхода саманов было то, что они не осознавали вспомогательную функцию любой концентрации. Благодаря концентрации ум временно очищает себя от возмущений, успокаивается и собирает энергию внимания в тугой луч, но достижение полной концентрации не есть цель практики. Это лишь точка ее перехода к самому важному этапу.

Достигнув джаны, необходимо использовать накопленные в джане ясность, покой и энергию для прозрения в основные характеристики бытия и для изменения глубинных установок поведения. Именно этого, однако, саманы и не делали, а потому у них получалось достичь лишь временного и поверхностного освобождения. Они наслаждались покоем и блаженством медитации, затем выходили из нее, их ум снова омрачался и начинал страдать, и они были вынуждены повторять этот цикл снова.

Даже если учителям Будды были доступны истинные джаны, от достижения джан было очень мало пользы без самого главного: без практик прозрения, которые бы проводились на основе джан, а также без практики медитации в движении.

Увидев, что достижение сферы по ту сторону восприятия и невосприятия в интерпретации Уддаки Рамапутты не помогло ему достичь цели, Сиддхартха отчаялся и решил прибегнуть к последнему методу из известного ему арсенала: к радикальным аскетическим практикам.

Целью бодхисаттвы стало нанести окончательное поражение вечно недовольному материальному «Я» через уничтожение плоти, устранение ее привязанностей и потребностей. Это было ожесточенной войной с собственной природой. Принц неделями не ел, подвергал себя испытаниям жаром и холодом, жил в грязи и смраде, причинял своему телу неимоверную боль и учился преодолевать эту боль усилием воли. Он весь иссох, кожа его пожелтела, а глаза ввалились.

Вместе с Сиддхартхой аскетическими практиками занимались еще пять саманов, которые распознали его великий талант. Они надеялись, что, совершив духовный прорыв, Сиддхартха поделится с ними обретенным им великим знанием, а потому ухаживали за ним и всячески ему помогали.

В точке крайнего истощения плоти, на грани смерти, когда бодхисаттва уже перестал различать реальность и фантазии, он пережил яркое видение[29]. Ему явилось воспоминание из раннего детства: поле, чистое небо, солнце и ветер. Отец взял его на праздник распашки поля под засев семян. Занятый руководством церемонией, царь поручил мальчика заботам слуг под тенью миртового дерева, но слугам так хотелось посмотреть на происходящее, что они улизнули, оставив Сиддхартху в одиночестве.

Принц стал с любопытством озираться вокруг и внимательно осознавать все происходившее внутри него и вовне. Он испытал прилив спокойной и уверенной радости, сел, скрестил ноги и погрузился в многочасовую медитацию на основе концентрации на дыхании. Когда слуги вернулись и обнаружили мальчика сидящим в медитации, они доложили об этом царю. Вернувшись, царь поклонился сыну в знак своего почтения.

В момент своего прозрения Сиддхартха понял, что в детстве он каким-то естественным образом, без всякой борьбы и натуги, достиг первой джаны – состояния радости и счастья, глубокого покоя и однонаправленности ума. И это была не подделка, а то самое подлинное достижение, к которому он и стремился все последние годы.

Сиддхартха понял, что его практика шла ложными маршрутами. Он стремился к радости и освобождению, к равновесию и невозмутимости, и они всегда маячили где-то на далеком горизонте. Сам этот путь, однако, не приносил ему облегчения и скорее умножал его бремя, ибо был по своей сути насильственным.

Большинство саманов делали упор на негативную сторону практики. Они принуждали себя, развивали силу воли для более эффективного применения принуждения и принимали строгие обеты. Они налагали на себя множество ограничений и пытались изжить те части тела и психики, что производили в них страдание.

Считалось, что нужно изнурить и уничтожить все страсти и потребности тела, ибо они мешают нашему уму освободиться. Радикальные аскеты хотели показать телу, кто тут главный, чтобы оно бросило свои невежественные привычки и утратило всякую надежду найти счастье через обладание, но этот натиск порождал напряжение и страдание, которым не было конца.

Теперь, отталкиваясь от опыта детства, принц сосредоточился не на принуждении себя, не на вытеснении негативного, не на достижении концентрации за счет силы воли, а на том, что стало сердцем всего его дальнейшего учения: на отпускании.

Сиддхартха осознавал, невозмутимо принимал и окутывал ясным пониманием все происходящее в уме – без отторжения и без влечения к чему бы то ни было. Нужно было не бороться с желаниями и реакциями, ибо тогда они начинают бороться в ответ, а отпускать их, расслаблять, разжимать свою хватку. Путем к концентрации была не сила воли, а отпускание, и чем больше он отпускал, тем глубже становилась его концентрация.

Сиддхартха проявил мягкость не только к своему уму, но и к телу, перестав насиловать и принуждать его. Впервые за долгое время бодхисаттва принял нормальную пищу и укрепился в решении избегать крайностей. Он назвал свой подход срединным путем, ибо то была середина между разрушительной войной со своей природой и разнузданной жизнью невежественного человека, который потакает своей природе и развращает тело и ум.

Тело не было источником страдания ума, а потому было глупо пытаться изнурить его и уничтожить в ходе аскетических практик. Это лишь умножало разрушительные реакции и лишало ум покоя, энергии и способности к концентрации.

Поздние версии жизнеописания Будды рассказывают, что как раз в то время, когда Сиддхартхе явилось воспоминание из детства, неподалеку жила молодая женщина по имени Суджата. Недавно исполнилось ее заветное желание – родился сын, о котором она молилась местному божеству, духу дерева, обитавшему в большом баньяне. В знак благодарности она решила приготовить ему щедрое подношение: молочную рисовую кашу с медом.

Приготовив кашу и налив ее в золотую чашу, Суджата пошла к баньяну, чтобы сделать подношение. Под деревом она увидела сидящего в медитации Сиддхартху. Он был настолько истощен и неподвижен, что в утреннем свете его кожа, казалось, отливала золотом. Суджата приняла его за самого духа дерева, явившегося в человеческом обличье, чтобы принять ее дар.

Она с благоговением подошла и предложила ему чашу. Сиддхартха, осознав, что путь самоистязания был ошибкой, принял подношение. Он съел кашу, и к нему тотчас вернулись силы. Его ум прояснился, и он понял, что тело – это не враг, а инструмент, который нужно поддерживать в здоровом состоянии, чтобы иметь силы для духовной работы.

Пятеро саманов, увидев это, пришли в ужас и отвращение. Решив, что их товарищ пал духом, отказался от великого подвижничества и вернулся к роскоши, они с презрением покинули его.

Сам Будда, согласно сутрам Палийского канона, описывал эти события так:

«Я подумал: “Я помню, как однажды, когда мой отец из клана сакьев был занят, я сидел в прохладной тени миртового дерева, и тогда, полностью отрешившись от чувственных желаний, отрешившись от неблагих состояний, я вошел в первую джану и пребывал в ней, и она сопровождалась приложением внимания и его удержанием, а также радостью и счастьем, рожденными из отрешенности. Могло ли это быть путем к просветлению?”

Вслед за этим воспоминанием пришло озарение: “Воистину, это путь к просветлению!” Я подумал: “Так почему я боюсь этого счастья, которое не имеет ничего общего ни с чувственным наслаждением, ни с омрачениями ума?”

Я подумал: “Я не боюсь этого счастья, ведь оно не имеет ничего общего ни с чувственным наслаждением, ни с омрачениями ума”. Я подумал: “Непросто достичь этого счастья с настолько истощенным телом. Что если я приму какую-нибудь твердую пищу – немного вареного риса и каши?” И я принял твердую пищу – немного вареного риса и каши.

В то время за мной ухаживали пять саманов, думая так: “Если наш отшельник Готама достигнет какого-либо высшего состояния, он скажет нам”. Но когда они увидели, как я ем твердую пищу, – немного вареного риса и каши, – они в отвращении покинули меня, думая так: “Отшельник Готама теперь живет в роскоши. Он оставил свою практику и вернулся к роскоши”»[30].

Рассказ Будды о том, как он спонтанно вошел в первую джану в раннем детстве, является еще одним веским аргументом в защиту того, что его йогические учителя не умели достигать джан сами и, следовательно, не могли никого этому научить.

Если бы Сиддхартха научился достигать полной концентрации под руководством Алары Каламы и Уддаки Рамапутты, то почему в момент своего озарения, когда он понял, что именно джаны есть путь к просветлению, он вспомнил не свое совсем недавнее обучение, а эпизод из очень далекого прошлого?

Вероятно, истинная первая джана из его детства, полная радости и счастья, была чем-то совсем иным, нежели то, что он практиковал все последние годы, доведя себя до крайнего истощения. Иначе воспоминание об этой первой джане не стало бы озарением для бодхисаттвы и не было бы преподнесено им как радикальная перемена в его подходе к практике.

Вспомнив этот знаменательный эпизод из детства и поняв, что не принуждение ума силой воли, а отпускание есть метод обретения концентрации, бодхисаттва направил свои стопы дальше. Он шел вперед без какой-либо цели, пока не приметил живописную тенистую рощу неподалеку от селения Сенанигама на берегу реки Неранджары. Там он обнаружил большой фикус, напомнивший ему дерево из детского воспоминания. Он сел в его тени, выпрямил спину и поклялся, что не сойдет с этого места, пока не обретет окончательного освобождения.

За всем этим зорким оком наблюдал владыка демонов Мара. Почувствовав, что принц находится на грани просветления, он набросился на него с целой армией своих адских приспешников. Хотя они и сами являлись заложниками колеса сансары, они продолжали стоять на его защите, ибо питались бесконечным круговоротом чужого страдания. Из-за своего невежества демоны менее всего желали освобождения живых существ.

Сиддхартха, уже обретший огромную силу, легко отразил обращенные против него атаки. Выпускаемые демонами стрелы преображались в воздухе, превращались в благоуханные цветы и падали к ногам принца. Все посылаемые ему омрачения и все препятствия становились благими дарами и символами его триумфа.

Тогда Мара прибегнул к наиболее могущественному средству в своем арсенале: к мороку невежества. Владыка демонов принялся искушать принца и запутывать его своим дьявольским красноречием, чтобы разум бодхисаттвы померк и утонул в тумане заблуждений.

С чего это принц решил, что он и вправду знает путь к освобождению ума? Кто он вообще такой? Всего лишь человек, проживший несколько десятков лет и вот теперь сидящий в полном одиночестве в лесу. Он скорее похож на сумасшедшего, потерявшегося в собственных фантазиях. Чем он может доказать истину своих слов? Как бодхисаттва может их подтвердить? Кто может поручиться за большие планы маленького человечка Сиддхартхи Гаутамы?

Принц ничего не ответил на вопросы Мары. Вместо этого он улыбнулся и коснулся пальцами правой руки той самой земли, на которой сидел в медитации. Земля покрылась дрожью, заколыхалась и пошла ходуном. Подобно раскатам грома, по воздуху пронеслись слова: «Я свидетельствую». То был голос самой Земли – и полчища Мары, охваченные ужасом, бросились прочь.

На языке пали касание земли называется бхумиспарса, и этот жест призвания Земли в свидетели можно увидеть на бесчисленных изображениях Будды – как скульптурных, так и живописных. Жест бхумиспарса есть яркая аллегория решительного отпора всем тем силам, что мешают освобождению нашего ума. Но вот почему свидетелем и защитником бодхисаттвы выступила именно Земля? Зачем вообще Маре понадобились какие-то свидетельства, а Сиддхартха их таким эксцентричным образом предоставил?

Как и в большинстве аналогичных сюжетов, Земля здесь обозначает все самое надежное, прочное и однозначное в человеческом бытии. Это наша всегдашняя опора – самое реальное из всего, что вообще может быть. Она нас носит, кормит, из нее мы появились и в нее же вернемся, что бы мы ни думали по этому поводу. Даже когда мы заигрались и начали воображать, что парим в облаках, мы все равно продолжаем ступать по ее необъятной тверди.

Тому, кто слишком высоко воспаряет в собственных фантазиях, вскоре непременно предстоит «спуститься на землю». Земля есть та самая ситуация, в которой мы находимся, предельно очищенная от выдумок и омрачений ума. Став Буддой, Сиддхартха нередко употреблял выражение «реальность как она есть», утверждая, что прозрение в ее природу открывается уму в состоянии правильной концентрации.

Жест бхумиспарса говорит о том, что единственным местопребыванием истины является непосредственная реальность опыта в каждый конкретный момент. Никаких иных источников у нас нет. Когда Мара потребовал от Будды доказательств, тот был на грани полного пробуждения. Но как он мог это подтвердить?

Может быть, ему стоило предъявить убедительные логические доводы, показать подписанные кем-то бумаги и привести в свою защиту заключения авторитетных лиц? Это все было бы впустую. Будда выбрал путь по прямой и просто коснулся рукой земли. Вероятно, он имел в виду, что сама ситуация и опыт данного момента ручаются за него. Он видит истину напрямую, «как она есть». Других свидетельств просто не бывает. Мара внял этому окончательному доводу и отступил, а бодхисаттва вернулся в медитацию.

В своей медитации в тени священного фикуса, который впоследствии стал известен как дерево Бодхи, Сиддхартха использовал тот опыт тотального принятия ситуации и отпускания как от влечения, так и от отторжения, который пережил когда-то в детстве и лишь недавно воскресил в своей памяти. Он установил осознанность в настоящем моменте и сконцентрировался на дыхании. Ум успокоился, в нем водворилась радость и счастье, от этого он успокоился еще больше, так что дыхание истончилось и как будто бы вовсе пропало.

Глубокий покой ума и тела, а также радость и счастье соединились с устойчивой однонаправленностью внимания – так Сиддхартха вошел в первую джану и пребывал в ней. Затем, использовав в качестве опоры отпускание, из первой джаны принц перешел во вторую, затем достиг третьей и, наконец, четвертой.

На основе четвертой джаны бодхисаттва пережил три последовательных прозрения и получил три типа истинного знания. В начале ночи ему открылась память о его прошлых рождениях. К середине ночи он получил способность под названием «божественное око». Божественное око позволяло видеть рождения и смерти живых существ во всех мирах сансары сообразно их карме, а также напрямую видеть кармическую связь поступков и их последствий – как самых ближайших, так и отдаленных.

Наконец, к концу ночи бодхисаттва получил высшее знание об окончательном устранении трех ядов ума: влечения, отторжения и невежества. Именно в этот момент бодхисаттва Сиддхартха Гаутама на основе четвертой джаны (и, вероятно, уже после выхода из нее) обрел совершенную мудрость просветления, за которой тотчас последовало окончательное освобождение нирваны: он стал Буддой.

Согласно комментаторской традиции, первые слова Будды на этом «космическом посту» были произнесены им не вслух, а лишь в уме, и были эти слова таковы:

«Сквозь бесчисленные рождения в колесе сансары я блуждал, ища, но не находя строителя этого дома. Печально это – рождаться снова и снова. О строитель этого дома, я увидел тебя. Тебе больше не возвести его вновь. Все брусья сломаны. Гребень крыши лежит в щепках. Мой ум обрел ниббану, свободную от обусловленности. Достигнут полный конец желания»[31].

Под «строителем этого дома» здесь подразумевается не некий бог-творец, ибо все боги, согласно Будде, сами были созданы этим миром. Дом сансары был построен безличной энергией желания и невежеством живых существ. Не способные понять мучительность желания, пагубность желания и альтернативу желанию, существа пленены в бесконечном цикле из рождений, страданий и смертей.

В течение семи дней после своего просветления Будда сидел в полной неподвижности под деревом Бодхи и переживал неописуемое блаженство освобождения – блаженство полного отпускания препятствий. Неимоверный груз будто бы спал с его плеч, он словно выбрался из тюрьмы, в которой был заточен бесчисленное множество рождений, и не было более сладостного переживания.

Выйдя из семидневной медитации, Будда с необычайной ясностью увидел, насколько тяжело будет другим пройти тем же путем. Будда не верил, что сможет передать свои прозрения дальше. Истина, которую он увидел, была глубокой и утонченной. Она стоила ему очень дорого, и ее невозможно было постичь одним лишь интеллектом, на уровне слов и рассуждений. Будда понимал, что мир, который погряз в невежестве и одержимости обладанием, с враждебностью отторгнет всякие попытки оказать ему подлинную помощь.

Он подводит своему умонастроению такой итог:

«Рассудив таким образом, мой ум склонялся скорее к бездействию, нежели к обучению Дхамме».

Решение Будды не учить никого Дхамме кристаллизовалось в следующих стихотворных строках:

Тогда, как гласит хроника, к Будде обратилось верховное божество – Брахма. Брахма оказался значительно оптимистичнее Будды и поведал ему, что в мире есть много живых существ с различными способностями понимания. У одних все глаза запорошены пылью, и до них будет сложно достучаться. У других же в глазах осело не так много пыли невежества, а потому их будет легко учить. И есть немало тех, кто находится посередине между первыми и вторыми. Благодаря практике они способны достичь частичного освобождения.

Будда внял убеждениям этого голоса, будь то голос бога Брахмы или же один из его собственных. Он решил на какое-то время остаться возле дерева Бодхи, собраться с мыслями и придать тем истинам, которые он постиг, четкую структуру и словесную форму, чтобы их можно было передать другим.

На шестую неделю Будда отправился медитировать у подножия дерева Мучалинды. Как только он погрузился в состояние глубокой концентрации, разразилась яростная буря, принесшая на семь дней сырость, холод и пронизывающий ветер. В этот момент перед Буддой появился Мучалинда – царь мифических змееподобных существ, зовущихся на́гами. В обличии гигантской кобры Мучалинда семь раз обвил свое тело вокруг Будды и распростер над его головой свой капюшон. В течение семи следующих дней он согревал Будду своим телом и защищал его от дождя.

«Когда эти семь дней подошли к концу, – рассказывает сутра, – и Будда вышел из концентрации, Мучалинда, царь наг, видя, что облака ушли и небо чисто, свернул свои кольца прочь с тела Будды. Изменив форму тела и приняв облик юноши, нага склонился перед Буддой и сложил руки в жесте почтительного приветствия»[33].

Всего Будда провел вблизи дерева Бодхи семь недель (49 дней), после чего он счел, что Дхамма сложилась в его уме в достаточно стройную систему и пришло время обучить ей людей. Но с кого же ему начать? Кто поймет его учение быстрее всех и затем сможет распространить истинное знание повсюду?

Тогда Будда вспомнил тех пятерых саманов, которые ухаживали за ним во времена радикальной аскезы и были его ближайшими товарищами. С помощью способности божественного ока он увидел, что саманы находятся в Оленьем парке близ города Варанаси. Туда он и отправился.

Блуждая по проселочным дорогам индийского царства Магадха, Будда встретил путника по имени Упака, который, как и сам Будда когда-то, был странствующим аскетом и искателем правды. Увидев Будду, Упака был поражен его внешним видом. Хотя Будда был одет в сшитую из брошенных тряпок робу самана, он держался как истинный принц. Он был высок, величествен и необычайно красив, а от его лика будто бы исходило мягкое сияние.

Упака обратился к Будде с такими словами:

«Кто ты, друг мой? Твои черты ясны и чисты и лучатся умиротворением. Должно быть, ты открыл некую великую истину. Кто твой учитель, друг мой, и что именно тебе открылось?»

Новоиспеченный Будда ответил:

«Я тот, кто постиг все и достиг всего. У меня нет учителей. Во всем мире я один являюсь полностью просветленным. Нет никого, кто меня бы тому научил. Я пришел к этому лишь своими собственными усилиями. В этом мире слепых я одержал великую победу и теперь иду в Варанаси ударить в барабаны бессмертия».

«Дело хорошее, друг мой», – сказал на это Упака. Затем он покачал головой и пошел другой дорогой[34]. После встречи с Упакой Будда сделал определенные выводы и переключился со стратегии «Я бесконечно мудр и совершенен и провозглашаю вам следующее» на стратегию более обезличенного и последовательного доказательства учения в духе принципа paccattaṃ: «Убедитесь во всем сами, и вот как вы можете это сделать».

Когда Будда прибыл в Олений парк, былые товарищи встретили его довольно холодно. Саманы помнили, что Сиддхартха отказался от пути радикальной аскезы и вернулся к тому, что они считали постыдной «роскошной жизнью». Будда объявил саманам о совершенном духовном прорыве и начал излагать свое учение. На этот раз он избрал более сдержанную и логическую манеру, чем при встрече с Упакой, однако саманы все равно ему не поверили. Тогда Будда предпринял еще две попытки убедить их, и лишь в ходе третьей ему это удалось.

Слушая наставления Будды в третий раз, самана по имени Анна Конданна внезапно пережил глубокую личную трансформацию и достиг первой стадии просветления. То, что понял Анна Конданна, описывается в сутрах следующими словами: «Все, что обладает природой возникновения, обладает и природой исчезновения». Если передать это проще, то всему, что возникло, суждено исчезнуть.

Однажды Будда сформулировал эту мысль даже прямолинейнее. Он сказал: «Причина смерти есть рождение». Это значит, что всякая вещь, коль скоро она возникла, изменяется, стареет, болеет и умирает. И это происходит не только с живыми существами, но и с нашими мыслями и чувствами, с городами и странами, с галактиками и мирами и даже с предметами обихода.

Предметы подвергаются медленной эрозии и распаду (стареют), подвергаются более резким формам распада и дезорганизации (болеют), а затем они распадаются почти целиком, стремительно утрачивая свою былую форму (то есть умирают).

Когда Будда увидел то, что произошло с Анной Конданной, он улыбнулся и воскликнул:

«Конданна знает, Конданна знает!»[35]

Прозрение Конданны в непостоянство мира не было чем-то сложным с интеллектуальной точки зрения. Мы все как будто бы уже знаем то же самое. И Анна Конданна знал это прежде, но его знание оставалось поверхностным. Он всего лишь принимал факт непостоянства к сведению и не более того. Теперь же Анна Конданна увидел непостоянство и все следствия из него во всем их величии, с ясностью и напрямую, и это знание его преобразило.

Если все рождающееся умирает, то не имеет смысла цепляться за обладание той или другой мимолетной формой. Изменение не удержать, смерть не удержать, жизнь не удержать, однако в их потоке можно быть.

Слушая учение Будды, вскоре и остальные саманы достигли первой стадии просветления. Когда же Будда дал им свое следующее наставление, посвященное принципу безличности, все пятеро обрели полное просветление.

Таким образом, первое учение Будды было произнесено в Оленьем парке возле города Варанаси для пятерых саманов. И поскольку именно с этого момента оно начало распространяться среди живых существ, первое наставление Будды было названо «Поворот колеса Дхаммы». В нем Будда кристаллизовал обретенное им знание в лаконичную формулу Четырех благородных истин[36]:

1. Благородная истина страдания.

2. Благородная истина причины страдания.

3. Благородная истина прекращения страдания.

4. Благородная истина о пути, ведущем к прекращению страдания.

Следует признать, что первые три благородные истины не были чем-то революционным, а в основных чертах являлись общим местом в ряде популярных доктрин Древней Индии. Для большинства саманов была очевидна проблема страдания и то, что причина страдания заключалась в принудительной силе желания, а прекращение страдания возможно лишь с остановкой этой неутолимой и мучительной тяги за пределы того, что есть.

В первых трех истинах Будда не сказал ничего принципиально нового, хотя он сделал огромный вклад в их развитие посредством развернутого объяснения всего механизма возникновения невежества, страдания, желания и освобождения от них.

Главным достижением Будды была Четвертая благородная истина – истина Благородного восьмеричного пути. Там содержалось не просто описание общего положения вещей, а пошаговый рецепт овладения умом, обретения покоя, счастья и совершенной свободы. Именно этого последнего элемента более всего не хватало учителям и товарищам Будды.

Саманы и без Будды знали, с какой проблемой нужно работать. Они имели неплохое представление о ключевой причине этой проблемы и знали, в чем состоит ее итоговое решение, но все промежуточные звенья у них отсутствовали. В их рецепте были первые шаги и порой самые последние, но не хватало середины. Будда взял начало и конец рецепта, усовершенствовал их, а затем добавил в рецепт недостающую середину, назвав ее Благородный восьмеричный путь. На протяжении оставшихся сорока пяти лет своей жизни он путешествовал по Индии, проповедуя его и обучая ему.

Мара, однако, еще долгие годы не мог признать своего поражения и следовал за Буддой по пятам. Однажды он вновь явился к Будде в надежде запутать его и помешать его замыслам, но любые потуги совратить полностью просветленный ум были заранее обречены.

Тогда Мара отправил к Будде трех своих дочерей, которых звали Taṇhā («желание»), Arati («неудовлетворенность») и Rāga («влечение»). Они предстали перед Буддой в самом прекрасном из своих обличий и попытались совратить его своими танцами, песнями и сладкими речами, но Будда был для них совершенно недосягаем.

В возрасте восьмидесяти лет Будде было сделано подношение еды под названием sūkara-maddava, что буквально означает «мягкая свинина». Монахи, включая самого Будду, не могли привередничать и отказываться от предложенной еды без крайне веских на то причин. Они ели и мясо, и рыбу, и что угодно другое, годное в пищу.

Будда принял подношение, но мясо оказалось испорченным и стоило ему жизни. Большая часть комментаторов и историков соглашается, что последней трапезой Будды была свинина, хотя некоторые и настаивают, что блюдо, вопреки его красноречивому названию, состояло из грибов.

Когда жизнь покинула тело Будды, он ушел в паринирвану – окончательную нирвану после смерти физического тела. Его уход был довольно прозаичным, и эта деталь не только правдива и потому красива, но и весьма поучительна. Не стоит ждать, что если мы будем очень хорошо себя вести, то жизнь будет расстилать у нас под ногами радуги и сопровождать каждое наше движение пением птиц и порханием бабочек.

Будда был велик, но он был одним из нас. Хроники сообщают, что он, как и все мы, время от времени болел. Он ел и спал, он знал боль и знал неудачи, он знал усталость и старость. Он пережил на личном опыте все аспекты общечеловеческой судьбы и нашел способы работы с ними.

Будда учил, что непостоянство, старость, болезнь и смерть не являются лишь досадными свойствами слабой человеческой природы. Это всеобщая судьба. Миры возникают, стареют, заболевают и гибнут, а затем из их останков рождается что-то новое. Даже самые великие и могущественные боги подвержены непостоянству, невежеству и страданию, а жизнь их конечна во времени, просто ее длительность неизмеримо больше, чем у людей.

Духовная практика творит чудеса, но не меняет самого устройства реальности. Она не дарит личного бессмертия, неуязвимости и всемогущества, но приносит в наш ум покой и счастье, ясность и силу, смысл и полноту, и этого оказывается более чем достаточно.

Согласно традиционным хроникам, рождение Будды, его просветление и паринирвана произошли в один и тот же лунный день, хотя и в разные годы: в полнолуние месяца вайшакха по индийскому лунному календарю, которое приходится на май или начало июня по григорианскому календарю.

Этот день, известный как Весак (или Висакха Пуджа), считается главным буддистским праздником и с большим размахом отмечается буддистами по всему миру.

ДОШЛИ ЛИ ДО НАС СЛОВА БУДДЫ

Вскоре после паринирваны Будды его ученики осознали необходимость сохранить Дхамму и созданную им Сангху для потомков. С этой целью спустя три месяца был созван Первый буддистский собор, в котором приняли участие пятьсот полностью просветленных и наиболее выдающихся учеников Будды.

Гвоздем программы на соборе стала длинная серия выступлений а́нанды, личного помощника Будды, который обладал феноменальной памятью. Ананда повторил все произнесенные Буддой наставления за те двадцать пять лет, что провел с ним бок о бок. Эти наставления были сверены с воспоминаниями других просветленных монахов, которые слабостью памяти также не страдали, а затем заучены всеми наизусть.

Согласно хроникам, так сложился первый и главный корпус текстов Палийского канона – Сутта-питака (дословно: «корзина сутр»). В нее вошло более 11 000 сутр. Слово сутта (сутра) произошло от индоевропейского корня, означающего «сшивать». Так стали называть тексты, которые образуют из отдельных идей и наставлений цельное учение, цельную Дхамму, и в самую первую очередь наставления самого Будды. Также в Сутта-питаке содержится некоторое количество наставлений его ближайших учеников.

Поскольку сутры были составлены со слов Ананды, то они, как правило, начинаются со слов Evaṃ me sutaṃ («Так я слышал»). Ананда и был тем, кто все это слышал, воспроизвел в опоре на свою феноменальную память, а затем представил на соборе для проверки другими учениками и последующего закрепления в многовековой традиции.

Сутта-питака была разделена на пять собраний, пять никай (nikāya – «собрание», «коллекция»). В санскритской и китайской традиции эти собрания называются агамы:

1. Дигха-никая («длинное собрание» – собрание длинных наставлений).

2. Мадджхима-никая («среднее собрание» – собрание средних по объему наставлений).

3. Кхуддака-никая («малое собрание» – собрание коротких наставлений).

4. Саньютта-никая («группированное собрание» – собрание наставлений, разделенных по темам на 56 групп).

5. Ангуттара-никая («нумерованное собрание» – собрание коротких наставлений, снабженных порядковыми номерами).

Для удобства заучивания сутр монахи разбивались на группы, каждая из которых специализировалась на сохранении определенной части этих текстов.

В дополнение к Сутта-питаке в ходе Первого буддистского собора была составлена еще одна большая группа текстов – Виная-питака («корзина дисциплинарных правил»).

Наконец, в следующие столетия была сформирована третья корзина – Абхидхамма-питака («корзина текстов высшей Дхаммы»). В нее вошли труды выдающихся учеников и мыслителей раннего буддизма, интерпретировавших учение Будды.

Вместе эти три группы текстов составляют Типитаку, то есть «три корзины» (tipiṭaka). Сутта-питака содержит учение Будды, Абхидхамма-питака – толкование учения Будды, а Виная-питака – свод правил монастырской жизни. Считается, что по крайней мере в первые столетия все тексты существовали только в памяти монахов. Они зачитывались вслух перед собраниями монахов, заучивались ими наизусть и передавались из поколения в поколение.

Но можем ли мы быть полностью уверены, что в Сутта-питаке сквозь века и тысячелетия до нас дошли подлинные слова Будды? На самом деле нет. Однако есть высокая вероятность, что сохранилось очень многое. В пользу этого говорит как лингвистический анализ текстов, так и поразительная способность к заучиванию наизусть в восточных культурах и в традиционных обществах в целом.

В Палийском каноне в разных его изданиях насчитывается от 45 до 85 томов. До сих пор в Бирме (современной Мьянме) есть немало монахов, которые знают эти 45 томов наизусть от первой строчки до последней. Такие люди встречаются и в других буддистских странах.

В прошлом, когда письменных источников было очень мало и они не пользовались большой популярностью, заучивание десятков тысяч текстов было обычной практикой, а способность к нему была намного более развита, чем сейчас. Слова Будды были драгоценностью, которую бережно несли сквозь века. Сутры ежедневно повторяли вслух, осмысляли и закрепляли в памяти. Исковеркать их, забыть или как-то изменить себе в угоду считалось тяжелейшим проступком и черной как ночь кармой.

Другая оговорка, которую нам необходимо сделать, касается выражений вроде «Будда называл это так-то». В действительности никто точно не знает, на каком из древнеиндийских языков говорил Будда.

В те времена почетную роль в жизни индийского общества играл древний язык санскрит. Это был язык религиозных текстов и богослужений, созданный на основе предшествующих языковых форм усилиями жрецов-брахманов. Санскрит являлся священным языком, а его грамматические правила были доведены практически до совершенства целенаправленными усилиями священнослужителей. На санскрите редко говорили, а если и писали что-то, то лишь религиозные тексты или по крайней мере тексты на особенно возвышенные темы. Самый древний дошедший до нас источник на санскрите, Ригведа, был создан в период между XV–XII вв. до н. э.

Из тех древнеиндийских языков второго тысячелетия до нашей эры, на основе которых возник санскрит, появилась целая группа языков более приземленного характера. Их можно объединить общим названием пракриты. Пракриты обладали менее строгой и порой даже противоречивой грамматикой и использовались для повседневного общения, литературного творчества, поэзии и любых нерелигиозных целей. В разных регионах Индии и в разные периоды использовались разные пракриты и их диалекты. Большинство пракритов были похожи друг на друга, как братья-близнецы, и все испытали огромное влияние санскрита.

На каком из пракритов говорил Будда, нам точно не известно. Но так как все пракриты того региона Индии, где он родился, были схожи, язык Будды был очень похож на древнеиндийский язык пали – на тот самый пракрит, который спустя сотни лет после Первого буддистского собора был использован для письменной фиксации Типитаки. Вследствие этого самая древняя из дошедших до нас версий Типитаки и стала именоваться Палийским каноном.

ДВЕ ПРАВДЫ

Приведенный здесь рассказ о жизни Будды не является полным и содержит лишь те вехи и эпизоды из его легендарного жизненного пути, которые могут быть полезны для дальнейшего повествования. Это введение к учению Будды, которое, в свою очередь, есть введение к практике овладения умом. Мы идем по длинному коридору, ведущему в зал для медитации, но долгий путь по этому коридору не является пустой тратой времени.

Даже если у нас получилось бы попасть в зал для медитации сразу с улицы, распахнув туда дверь пинком, нам было бы нечего там делать. Чтобы медитативное усилие было правильно направленным и плодотворным, требуется сформировать правильное понимание, и это одна из тех вещей, которые жизнь Будды однозначно показывает.

Также, хотя представленное жизнеописание почти полностью основано на древнейших сутрах Палийского канона, я добавил в него несколько эпизодов из более поздних источников[37]. Я не стремился к соблюдению абсолютного единообразия, поскольку и палийская версия, и версии из текстов других традиций буддизма все равно не являются достоверными отражениями исторических фактов.

К примеру, хотя Сиддхартху Гаутаму часто называют принцем, он жил не при монархии, а в древней олигархической республике Сакья со столицей в городе Капилаваттху. Республика Сакья управлялась советом из представителей наиболее влиятельных семей, а отец Будды вполне мог являться избранным главой этого совета, но никаких царей или принцев там, разумеется, не было.

Во времена Будды Индия проходила через период интенсивных политических перемен, когда последние республики рушились одна за другой и либо сами становились монархиями, либо оказывались насильственно поглощены недавно возникшими царствами. Спустя пару столетий республики практически полностью исчезли с политической сцены Индии, и даже об их существовании было позабыто. Люди стали воображать, что Будда был родом из могущественного царства и, более того, являлся наследником престола.

Выходило, что ради духовного пути будущий Будда отверг и несметные богатства, и высшую монархическую власть, что делало его жертву еще более героической и впечатляющей.

Хотя в любой биографии Будды многое не является исторической правдой, эти истории наполнены правдой символической и сообщают нам о важнейших вехах духовного пути не только Будды, но и всякого человека, если мы умеем считывать сокрытый в них смысл. В разных жизнеописаниях содержатся разные грани символической правды, которые зачастую взаимно дополняют друг друга. Имея это в виду, я привел здесь пару деталей, которые отсутствуют в жизнеописании Будды из Палийского канона, но при этом не противоречат ему, а, скорее, его дополняют. Кроме того, за последние две тысячи лет эти эпизоды стали неотъемлемой частью легенды о Будде и пользуются широкой известностью в культурах Азии.

С символической точки зрения Будда действительно был сыном царя. Он отрекся от установки на обладание и от материального изобилия своей жизни, от царства материального, чтобы обрести неистощимое духовное изобилие и стать царем духа. Он беседовал с владыкой демонов и устоял перед его соблазнами; он превращал стрелы омрачений ума в цветы, падающие к его ногам; он призывал Землю в свидетели, и она поручилась за него; он говорил с великим богом Брахмой и внял его просьбам учить людей Дхамме во благо всех живых существ.

Когда мы имеем дело с поистине великой историей, каковой является история Будды или история Христа, то концентрация в ней символической правды столь высока, что затмевает любые исторические факты как своим сиянием, так и той пользой, которую внимание к этой правде может нам принести.

По ту сторону всякой исторической достоверности все сказанное в сущностной биографии Будды и правда произошло и, более того, все еще происходит. В ней содержится символическое описание не только жизненной правды некоего древнего индийца Сиддхартхи Гаутамы, но и духовный маршрут каждого из нас, независимо от того, в какой его точке мы в данный момент находимся.

В своей первой проповеди в Оленьем парке Будда провозгласил Четыре благородные истины, однако это были не просто четыре кратких и самодостаточных тезиса. Четыре благородные истины есть названия четырех глав учения Будды, и в каждой из них сокрыты неисчерпаемые глубины бесценного знания. В Первой благородной истине происходит постановка основной проблемы человеческой жизни и описание главных реалий нашей жизненной ситуации, во Второй определяется источник проблемы, в Третьей обрисовывается общий способ решения проблемы, а Четвертая благородная истина расчерчивает путь, ведущий к ее решению.

При изложении учения Будды мы последуем этому прекрасному оглавлению и начнем с того, что взглянем на проблему – на природу страдания, невежества и слабости, а также на фундаментальные характеристики того мира, что их породил.