Эту пару туфель Джин делала на туалетном столике в своей комнате; точнее, ей пришлось сшить три пары, и только на третий раз у нее получились туфли, которые можно было бы носить. Начала она с Тима Уилана. Плотник, живя в глуши, должен быть мастером на все руки; и время от времени Тим, получая заказы от сапожников, изготавливал обувные колодки. Джин зашла к нему в лавку, плотник снял с ее ноги мерки, и еще для образца она оставила ему свои туфли. В два дня он сделал для нее деревянные колодки из акации. Она попросила Пита Флетчера подобрать ей кожу на подошвы и каблуки, и он принес ей несколько кусков дубленой коровьей шкуры нужной толщины – на подметки и кусок бычьей шкуры для каблуков. Джин долго не могла придумать, из чего сделать подкладку, пока кто-то не предложил использовать шкуру молодого валлаби. Тогда Пит Флетчер выследил валлаби, пристрелил его и ободрал с него шкуру. Дубление ее было проведено на заднем дворе лавки Билла Дункана совместно с Питом Флетчером, Элом Бернсом и Доном Дунканом. Производство пары туфель стало столь важной вехой в жизни Уилстона, что Джин отложила свой отъезд в Кернс сначала на одну неделю, а потом и еще на одну. Шкура валлаби еще не была готова для того, чтобы сделать из нее подкладку, поэтому для подкладки Джин купила в лавке кусок белого атласа. Джин знала досконально весь процесс изготовления туфель, но она была знакома с ним только как конторский служащий. Своими руками она никогда туфли не делала, поэтому ее первая пара вышла просто ужасной. Они выглядели почти как настоящие, но сильно натирали пальцы, а каблуки оказались на четверть дюйма больше, чем нужно, и сильно напрягали подъем стопы. Неудачным оказался и выбор атласа на подкладку; потеющие во время работы руки сильно его запачкали. И все-таки это были туфли, и они, возможно, кому-нибудь бы даже подошли. Но Джин не могла отнести их вниз и продемонстрировать мужчинам, а значит, требовалось сделать другую пару. По просьбе Джин Тим выточил новые колодки; она купила еще один ножик и кусочек карборунда и принялась за работу. Для склейки она использовала маленькие тюбики «Дурофикса», тоже купленные в лавке.

Энни крайне заинтересовала вся эта деятельность. Она садилась рядом с Джин и смотрела, как та вырезает и подшивает подметки или осторожно натягивает смоченную крокодилью кожу на колодки.

– Это ж надо быть такой мастерицей, – говорила Энни, – у вас туфли получаются совсем как в магазине.

Вторая пара удалась лучше. Туфли вышли почти по ноге, но подкладка из кожи валлаби оказалась неровной, с бугорками, да и опять-таки с отпечатками влажных пальцев выглядела неряшливо. Без малейших колебаний Джин принялась за третью пару. На этот раз она следила, чтобы кусочки шкуры валлаби не отличались по толщине; это было несколько расточительно, но она решила не экономить на материале. Когда началась работа над подкладкой, Джин стала заниматься ею с утра пораньше, пока руки более-менее сухие. Туфли удались на славу; хотя подкладка все равно немного запачкалась, их совсем не стыдно было кому-то показать. Джин снесла все три пары вниз и продемонстрировала их Элу Бернсу, который сидел на веранде; Эл привел еще двух-трех мужчин. Поглядеть на туфли пришла и миссис Коннор.

– Вот во что превращаются в Англии крокодильи шкуры, – сказала Джин. – Из них шьются примерно такие туфли. Ну что, хорошие?

– Вы что же, мисс Паджет, сами их сшили? – спросил один из парней.

– Спросите у миссис Коннор, – рассмеялась Джин. – Она видела, какой у меня в комнате рабочий беспорядок.

Парень повертел туфлю в руках.

– Глазам своим не верю, – медленно сказал он. – Да они как будто из магазина!

– Нет, – покачала головой Джин. – Магазинные получше будут. Смотрите: у меня не было подходящих гвоздиков и клея получше. Ну и сами туфли не очень аккуратные. Я просто хотела показать вам, какие туфли шьют из шкур наподобие той, что принес Джеф.

– Спорю, что их в Кернсе с руками оторвут! – Парень стоял на своем. – Я вам точно говорю.

– А сколько такие туфли стоят в Англии? – спросил Сэм Смолл.

– В магазине? – Джин задумалась. – Четыре фунта пятнадцать шиллингов, я думаю. Два фунта пять шиллингов – закупочная цена, плюс налог на покупку и комиссионные магазина.

Она помолчала.

– Хорошая обувь, конечно, стоит гораздо дороже. Можно и за десять фунтов пару найти.

– Десять фунтов за пару туфель? Ничего себе!

Джефу этим вечером она не смогла показать новые туфли – он где-то выше по течению проверял свои капканы. Джин оставила туфли мужчинам, чтобы они смогли отнести их в бар и еще разок обсудить, а сама решила принять ванну. Теперь-то она знала, как в Уилстоне принимают ванну – ей показала Энни. В распоряжении леди, живущей в «Австралийском отеле», был холодный душ; но, поскольку цистерна с водой стояла на солнцепеке, душ вышел очень даже горячим. Однако для принятия горячей ванны использовалась другая технология. Около скважины, там, где поток горячей воды уже немного остывал, построили небольшой деревянный сарай; вода протекала прямо через него. Внутри находился бетонный бассейн, сляпанный на скорую руку; в нем могли купаться одновременно два человека. Оставалось взять полотенце и мыло, зайти в сарай, запереться изнутри и лечь в теплую соленую воду. Такая ванна с солями, растворенными в воде, удивительно освежала.

Джин заперла за собой дверь и легла в теплую воду. Солнце заглядывало в щели сарая, и лучи его играли на воде. С тех пор как Джеф Покок принес ей крокодилью шкуру, Джин ни о чем не думала, кроме как о шитье туфель. Несколько месяцев назад, когда она только узнала о наследстве, это известие весьма озадачило и даже слегка расстроило ее, потому что она не представляла, как им разумно распорядиться. У нее не было ни подходящего образования, ни соответствующего окружения, чтобы изящно и непринужденно начать праздную жизнь. Но Джин привыкла работать, причем в непосредственной связи с производством. Понятно, что, имея девятьсот фунтов в год, глупо оставаться у «Пак энд Леви», но вот чем заполнить образовавшуюся в жизни пустоту – она так и не придумала. Даже не отдавая себе в этом отчета, Джин все эти полгода искала, чему бы себя посвятить. Единственным, в чем она знала толк, были роскошные кожаные аксессуары: туфли из крокодильей кожи, дамские сумочки, портфели. Она знала, как их делают и как продают. Джин лежала в теплой минеральной воде и думала, думала…

Маленькая мастерская с пятью девушками-работницами, а рядом – небольшая дубильня. Что ж, неплохо. Два ручных пресса и ротационная полировальная машинка; но без электричества они не заработают. Значит – генераторная установка; а пока ее нет, можно платить за ток гостинице. Кондиционер – чтобы в мастерской царила прохлада, а руки девушек не оставляли бы пятен на обуви. Очень важно, чтобы на готовых туфлях не было ни малейшего пятнышка. Во сколько такая мастерская обойдется?

Джин лежала в ванне и считала. Невыделанные крокодильи шкуры можно будет покупать у Джефа Покока шиллингов по семьдесят, это в среднем. «Пак энд Леви» платили за выделанные шкуры по сто восемьдесят шиллингов. Выделать крокодилью шкуру, она понимала, будет стоить не дороже двадцати австралийских шиллингов. А шкуры здесь гораздо дешевле, чем в Англии. Да и труд наверняка здесь более дешев; девушка в Уилстоне получает зарплату меньше, чем девушка в Перивейле. Хотя придется заложить затраты на доставку обуви в Англию и комиссионные агентам. Вот бы продавать обувь «Пак энд Леви»! Мистер Пак, насколько она знала, не сильно интересовался производством. Он больше любил торговать готовыми изделиями – например, сумочки закупались у французской фирмы «Дюкро Фрер». Хотя фабрика у «Пак энд Леви» имелась и там тоже шили сумочки… Джин понимала, что с коммерцией особых проблем не будет. В Уилстоне и труд, и материалы недороги: с доходностью должно быть все в порядке. Но сможет ли она научить уилстонских девушек шить первоклассную обувь, чтобы ее охотно покупали в магазине на Бонд-стрит? Вот это была задача. Джин долго лежала в теплой оздоровительной ванне, обдумывая всё это.

Вечером, когда она сидела в шезлонге на веранде, к ней подошел Сэм Смолл.

– Мисс Паджет, – начал он, – мне бы нужно с вами кой о чем поговорить.

– Конечно, Сэм, – ответила она.

– Я все думаю о тех туфлях, которые вы сшили, – сказал он. – Вот бы вы нашу Джуди тоже научили!

– А сколько лет вашей Джуди, Сэм?

– Пятнадцать, – сказал он. – В ноябре шестнадцать будет.

– Вы хотите, чтобы она научилась шить обувь?

– Знаете, – ответил он, – думается мне, такие туфли любой магазин в Кернсе с радостью отхватит. Сами понимаете, Джуди уже в таком возрасте, что пора ей какую-никакую работу подыскивать, а у нас здесь девушка себе на жизнь не заработает. Джуди в сторону большого города все поглядывает – ну, как все они. А мамаша, конечно, в расстройстве. У нас ведь только одна дочка, остальные трое пацаны. Ну и мамаша с горя умрет, если Джуди за остальными девчонками в Брисбен подастся. Вот я и подумал: вдруг бы она умела шить такие туфли, так, может, дома бы осталась! Мы бы все раздобыли, что нужно; чтобы не пришлось никуда уезжать.

– Пряжки нужны, – изрекла Джин.

– И насчет пряжек что-нибудь сообразим!

Джин наконец очнулась. Немного поразмыслив, сказала:

– Ничего не выйдет, Сэм. Вы думаете, эти туфли отличные, а они совсем не отличные. Это никудышные туфли. Вы эту пару ни за что в Англии не продадите, ну то есть никому из тех людей, кто в принципе носит такую обувь. Ее ни в одном первоклассном магазине не возьмут, даже в Кернсе.

– А мне они нравятся, – сказал Сэм упрямо.

– Нет, – покачала головой Джин. – Я знаю этот бизнес, Сэм. Я знаю, какую обувь покупают. Я хочу сказать: для Уилстона это сносная обувь, и я готова научить Джуди. Но чтобы шить настоящие туфли, нужны и станок, и правильный верстак, и ручные инструменты, и подходящие материалы. Я поняла насчет Джуди и мне бы тоже хотелось, чтобы она нашла себе работу в Уилстоне. Но вряд ли она такое дело в одиночку поднимет.

Он пристально посмотрел на нее:

– Вы имеете в виду фабрику или что-нибудь вроде того?

– Не знаю. Может, действительно стоит заняться этим. Как вам кажется, сколько девушек смогут постоянно работать – утром, днем – ну, скажем, за пять фунтов в неделю?

– Наших, уилстонских?

– Да.

– Вы имеете в виду – с какого возраста?

Джин подумала с минуту.

– Например, как школу окончат. Это ведь четырнадцать лет, значит, да?

– Вы что же, будете четырнадцатилетним девчонкам по пять фунтов в неделю платить?

– Нет. Только когда они всему научатся.

Он поразмыслил немного.

– Ну, если лет с шестнадцати-семнадцати, мисс Паджет, думаю, девушек на шесть – на семь можно рассчитывать. Потом еще и другие школу окончат.

Джин стала развивать дальше эту тему:

– Сэм, а сколько стоит построить домик для мастерской?

– Большой?

Джин огляделась.

– Длиной примерно как отсюда до конца веранды, а шириной раза в два меньше.

– Получается, футов тридцать на пятнадцать… Нужен обычный дом – деревянный, под железной крышей, чтобы окна вдоль стены?

– Да, что-то вроде этого.

Сэм начал складывать в уме.

– Порядка двухсот фунтов понадобится.

– А если сделать двойную крышу и веранду, как в доме у сержанта Хайнеса? В таком доме будет прохладней…

– Тогда выйдет еще дороже. Если веранду делать круговую, дом фунтов на четыреста потянет.

– А долго такой дом строить?

– Ну, я вам так сразу не скажу. Пока доски из Нормантона привезут… А там, думаю, Тим Уилан со своими парнями за пару месяцев склепает.

– Еще понадобятся дополнительные постройки рядом – для дубления и окраски кож… Как вы думаете, Сэм, люди здесь не станут возражать против таких начинаний? Может быть, им такое будет совсем не по душе?

– Вы имеете в виду – если девушки смогут оставаться дома и зарабатывать деньги, никуда не уезжая?

– Именно.

– Ох ты господи, – сказал он. – Будут ли они против? Да люди будут так рады, если девчонкам не придется никуда уезжать и они смогут здесь устроиться!

Он задумался.

– Ненормально это, что девчонкам приходится за тысячу миль от дома уезжать, – проговорил он. – Мы с мамашей как раз вчера об этом говорили. Ненормально.

Какое-то время они молчали.

– Ну, мы еще подумаем с вами об этом, Сэм, – сказала наконец Джин.

В следующую среду прилетела «Дакота», и Джин отправилась из Уилстона в Кернс. На поездку она заложила два дня, уж больно неспешной была эта «Дакота». Вылетели днем и то и дело приземлялись на разных станциях, передавая почту и письма от детишек, которые в Кернсе, Данбаре, Миранде или Ванруке учились в школе. Уже почти стемнело, когда подлетели к Нормантону и, пересев в грузовик, направились в город на ночевку. Гостиница в Нормантоне была почти такая же, как в Уилстоне, но гораздо больше. Джин вместе с пилотом по фамилии Макензи выпила чашку чая; потом посидели на веранде. Она спросила, шьет ли кто-нибудь в Нормантоне обувь.

– Не знаю, – ответил пилот и окликнул кого-то из знакомых: – Тед, здесь у вас кто-нибудь шьет обувь?

Тед покачал головой:

– Не, обращайся в «Бернс Филп». А что, вам туфли, что ли, нужны?

– Нет-нет, – сказала Джин. – Я просто из любопытства интересуюсь. Здесь у вас вообще нельзя купить обувь? В большой город за ней ездите?

– Точно так. – Тед скрутил себе папироску. – У моей жены сестра работает на обувной фабрике в Рокгемптоне. Вот у них часто покупаем. «Мэннинг Купер», в Рокгемптоне. У них и «Бернс Филп» берет.

– А сестра вашей жены родом из тех краев? – спросила Джин.

– Она из Кройдона, – ответил Тед, – их папаша в Кройдоне гостиницу держал, да потом оставил эту затею. Куда им там две гостиницы! Теперь одна миссис Бридсон постояльцев держит.

– А она не замужем?

– Кто? Элси Питерс?

– Ну, вот та женщина, которая работает на «Мэннинг Купер».

– Не, она не замужем. Она сейчас уже мастер, у нее несколько девчонок под началом.

Когда он ушел, Джин спросила у пилота, кто это был.

– Это? Это Тед Хорнер. Он здесь гараж держит.

Она запомнила эту фамилию, так, на всякий случай.

На следующий день рано утром вылетели в Кернс. Доехав из аэропорта в город, Джин отправилась в отель «Стрэнд». Кернс был хорош: преуспевающий город с населением тысяч в двадцать у самого залива. Ей попадались и улицы с магазинами, и широкие аллеи с клумбами посередине; дома деревянные, а крыши – почти все из железа. Ей припомнились кадры из фильмов про американский юг – те же широкие тротуары в тени веранд, так же можно заглянуть прямо в окно лавки; но при этом везде сквозит надменная преданность Англии. Джин полюбила Кернс с первого взгляда. Я получил оттуда ее письмо. Дважды она писала мне из Уилстона, и в «Стрэнде» уже несколько дней – она ведь задержалась в Уилстоне – лежало мое ответное письмо. Вот что она мне ответила:

«Отель “Стрэнд”, Кернс, Северный Квинсленд.

Дорогой Ноэл,

два раза я писала вам из Уилстона, а вчера, 24-го, я прибыла в Кернс и нашла здесь ваше письмо. Хорошо, что я работала машинисткой, потому что мне нужно много вам рассказать. Пожалуй, мне уже пора приобретать печатную машинку, чтобы оставлять себе копии писем – тем более что я планирую начать кое-какой небольшой бизнес. Сразу хочу поблагодарить вас за то, что позаботились о Джо Хармане. Вы так много для него сделали, а значит, много сделали и для меня. И все-таки не могу поверить, что он примчался в Англию, потратив все свои деньги, только для того чтобы меня повидать. Хотя люди здесь чудны́е, это точно. И неважно, что они при этом грубоватые. Здесь, в глуши, много таких, как Джо Харман, – очень простой, очень искренний народ. Они настоящие, понимаете? Теперь об Уилстоне. Не знаю, сохранит ли Джо Харман мечту жениться на мне, когда меня увидит. Шесть лет – долгий срок, люди за это время сильно меняются. Захочу ли я выйти за него замуж – тоже не могу предугадать. Так вот, если мы все-таки надумаем пожениться: все, что он говорил об Уилстоне, истинная правда. Там действительно ужасно. В глуши есть места, где люди живут полной, счастливой жизнью. Возьмите Алис-Спрингс – чудесный маленький городок. Но Уилстон – совсем другое дело. Здесь, Ноэл, абсолютное дно. Все, что там есть для женщин, – это корыто. Я понимаю, что можно обойтись без радио, и без помады, и без мороженого, и без новой блузки. И я умею без всего этого обходиться – я жила так в Малайе. Но когда дело доходит до того, что нет свежего молока, свежих овощей и фруктов – уж это простите! И знаете, как вам Джо сказал – все так и есть. Думаю, ни одна девушка не сможет, приехав из Англии, найти в Уилстоне свое счастье. Я бы, во всяком случае, не смогла. А чтобы Джо менял свой образ жизни – я, Ноэл, тоже не хочу. Он ведь первоклассный управляющий станцией и превосходный работник. И о Мидхерсте все хорошо отзываются, кто бы оттуда ни приехал. Не спорю, может быть, Джо и стоило поездить по свету, поглядеть, чем занимаются другие скотозаводчики, – но на фоне прочих станций Территории Мидхерст выглядит весьма прилично и с каждым годом развивается. Говорят, что прежний управляющий оставил станцию в плачевном состоянии, а Джо за два года работы всё выправил. Мне бы не хотелось, чтобы ему пришлось устраивать свою жизнь где-то еще только потому, что его богатая жена не может или не хочет жить в Уилстоне. Конечно, вы можете возразить, что он способен найти себе работу на станции возле какого-нибудь города получше, например около Алиса. Но мне кажется, не так это легко; я уже думала об этом. Но даже если бы это и удалось, все равно мне эта идея не по душе. Мидхерст лежит около залива, место там хорошее: дождей больше, чем в Англии, и работать там лучше, чем где-нибудь возле Алиса. Мне бы не хотелось, чтобы только ради меня Джо переезжал с хорошей земли на плохую. Для жены управляющего станцией это неудачное начало. Ноэл, как вы думаете: я могла бы истратить 5000 фунтов из своего капитала? Я хочу воспользоваться вашим советом, который вы мне не устаете повторять, и ничего не делать впопыхах. Если, когда мы встретимся с Джо Харманом, он захочет на мне жениться, а я захочу выйти за него замуж, нам надо будет немного подождать – если он, конечно, согласится. Я бы хотела поработать в Уилстоне с годик или около того – чтобы окончательно понять для себя, могу ли я там жить. Я хочу узнать: приспособлюсь я к этому месту или это безнадежно. Хоть я и выросла в Англии, мне бы, конечно, хотелось привыкнуть к Стране Залива; уж очень славные люди здесь живут. Я хочу открыть крошечную мастерскую, чтобы шить из крокодиловой кожи обувь и сумки; в прошлом письме я уже писала об этом. Эту работу я знаю, и все материалы, кроме металлических частей, здесь доступны. Утром я написала длинное письмо м-ру Паку; спросила у него, возьмет ли он мой товар в Англии на реализацию (если, конечно, он будет достаточно хорош) и если да, то по какой цене. Еще попросила его прислать список необходимого оборудования вместе с ценой для мастерской на десять девушек – пресс, полировальная машина, швейная машина “Найтон” № 6 и все такое. При работе с кожей на швейную машину ложится очень большая нагрузка, поэтому за нее придется заплатить дороже всего остального. Для мастерской на 400 человек, например, швейное оборудование стоит порядка тысячи фунтов. Но, я боюсь, одной мастерской мне не ограничиться. Если мои работницы будут получать зарплату, они захотят ее где-нибудь потратить! Так что я еще хочу открыть магазинчик с разными девичьими вещицами. Не большущий магазин, а так – маленький. Такое, знаете, кафе-мороженое, с хромированными стульями и стеклянными столиками. А в соседнем зале пусть продаются фрукты и свежие овощи; если по-другому не получится, договорюсь, чтобы мне присылали их самолетом из Кернса. Денег у людей в глуши – полно! Я бы и свежим молоком стала торговать – Джо завел бы несколько молочных коров. И пусть там продаются конфеты и всякие такие штучки вроде помады, и пудры, и крема для лица, и журналов. Конечно, холодильники тоже недешево обойдутся. Я думаю, на них придется потратить 500 фунтов, а за все целиком – за само помещение и прочее оборудование – 1200. Общие расходы, думаю, составят 2500 фунтов. А если у меня будет 5000, я смогу открыть и магазин, и мастерскую, и целый год платить пяти-шести девушкам зарплату, даже ничего не продавая; а доход рано или поздно все равно начнет поступать. Ну а не начнет, что ж, значит, дело прогорело, а я лишилась своих денег.

Вот чем я хочу заняться, Ноэл. Даже если отвлечься от нас с Джо Харманом – уилстонцы такие славные люди и настолько скудно живут! Я хочу поработать там с год хотя бы для самодисциплины, чтобы не начать прожигать деньги, которые мне достались. Знаете, я бы осталась там, даже если бы никакого Джо Хармана не существовало. Но я, конечно, не стану предпринимать никаких определенных шагов, пока не увижусь и не поговорю с ним. Пожалуйста, Ноэл, разрешите мне получить эти 5000 фунтов. Я хочу идти вперед.

Пять дней спустя я получил это письмо с авиапочтой. Красным карандашом отметил строчки, в которых говорилось о деньгах, написал небольшое пояснение вверху письма и отослал письмо Лестеру для прочтения. Позже, уже днем, я зашел к нему в контору.

– Ну что, прочли письмо от девицы Паджет? – спросил я.

Он взял его в руки – оно лежало на столе прямо перед ним.

– Да. Я только что перечитал завещание. Вы ведь сами внесли этот пункт о действиях по своему усмотрению?

– Да.

Он заулыбался.

– Он шедеврален. Если вы решите, что она должна получить эти деньги, он нас прикроет.

– Это около девяти процентов ее капитала, – сказал я. – И она затевает коммерческое дело, в котором сама же и станет работать.

– Завещатель ведь не был с ней лично знаком?

Я покачал головой.

– Ей двадцать семь?

– Верно.

– Думаю, мы можем дать ей эти деньги. Нет ни одной причины, чтобы ей отказать. Ваш пункт о действиях по своему усмотрению дает нам достаточную свободу, а девушка кажется весьма разумной.

– Думаю, нам надо подумать еще денек-другой, – сказал я. – Просит она, по идее, совсем немного.

Я отложил ее письмо на пару дней, потому что не люблю принимать решения наспех. По небольшому раздумью мне показалось, что я выполню волю м-ра Дугласа Макфаддена, если только буду твердо уверен, что Джин не спустит эти деньги на ветер. Тогда я подвинул к себе телефон и позвонил м-ру Паку в «Пак энд Леви лтд.».

– Мистер Пак, вас беспокоит Стрэхен, компания «Оуэн, Далузи и Питерс». Если я не ошибаюсь, вы получили письмо моего клиента, мисс Джин Паджет.

– Да, верно, – ответил он. – Вы ведь ее адвокат? Один из ее опекунов?

– Точно так, – сказал я. – Я тоже получил от нее письмо. Мне бы хотелось встретиться с вами, мистер Пак, и обсудить это.

– Хорошо, я не возражаю, – ответил он. – Она попросила меня прислать список оборудования, нужного для быстрого открытия производства. Я уже набросал этот список, осталось узнать цену франко-борт[12].

Мы договорились с ним встретиться в следующую пятницу; он как раз собирался в Лондон по делу. М-р Пак пришел ко мне в офис. Низенький, тучный, веселый человек, он соответствовал образу управляющего фирмой. В руках он держал коричневый бумажный сверток.

– Перед тем как мы начнем, – сказал он, – взгляните: я получил это сегодня утром.

Он положил сверток мне на стол, развязал веревочку и достал из него пару туфель из крокодиловой кожи. Мне стало любопытно; я взял одну туфлю в руки.

– Что это такое? – спросил я.

– Она сшила их сама, пока жила в этом своем Уилстоне, – ответил он. – Она писала вам о них?

Я покачал головой и с еще большим интересом стал рассматривать туфли.

– То есть она сделала их сама, своими собственными руками?

– Своими собственными руками. В гостиничном номере, как она мне написала, – ответил он.

Я перевернул туфлю.

– И как вы их находите? – спросил я.

– Смотря с какой точки зрения рассматривать, – заключил он. – Продавать такие в магазине – это ужас. Смотрите – вот здесь, здесь и здесь. – Он показал на неровные и грубо обработанные места. – Так не шьют, и она это понимает. Но если учесть, что их шила секретарь-машинистка у себя на кровати, причем никогда раньше не бравшая сапожную иглу в руки, – эти туфли просто восхитительны.

Я положил туфлю на стол и предложил ему сигарету.

– Она написала вам, чем собирается заняться?

Он рассказал мне все, что знал про Джин, а я рассказал ему про ее последнее письмо; мы беседовали с четверть часа. Наконец я спросил:

– Что вы можете сказать о ее планах, мистер Пак?

– Думаю, у нее ничего не выйдет, – бесстрастно ответил он. – Бизнес так не начинают. Думаю, она недостаточно разбирается в обувном деле.

Должен сказать, я был разочарован; и все же не зря я с ним поговорил.

– Понятно, – тихо сказал я.

– Видите ли, – продолжил он, – у нее нет опыта. Она хорошая девушка, мистер Стрэхен, и у нее есть деловая хватка. Но она не умеет делать обувь на продажу и не умеет управлять девицами, которые, видит бог, желают только получать деньги, а как работать – так нет. Ладно если бы дело шло об Англии. Но эти австралийские деревенские девушки, про которых она пишет, для нее все равно что инопланетяне. Пусть они очень старательные, но они ни одной фабрики в глаза не видели – они и понятия не имеют, что это такое. Одновременно постигать свою науку, да еще и обучать этих работниц? Нет, у нее ничего не выйдет.

– Понятно, – повторил я.

– Впрочем, я буду рад ей помочь, – сказал этот низенький человек, – только ей нужно кое-чему научиться. Идея у нее просто блестящая – осталось ее реализовать. Вообразите: я чуть со стула не упал, когда прочитал, что у них невыделанные крокодильи шкуры продаются по семьдесят шиллингов. Это пятьдесят шесть шиллингов на наши деньги! А здесь я за выделанную шкуру плачу по сто семьдесят – сто восемьдесят шиллингов, да еще радуюсь, как дешево! Я прямо так мистеру Леви и сказал: мы с тобой, говорю, два болваннейших болвана!

– Чем вы могли бы ей помочь? – спросил я.

– Думаю, вот чем, – сказал он. – Можно отправить к ней одну из наших женщин-десятниц, скажем, на год – если, конечно, у мисс Паджет найдется чем оплатить ее проезд туда и обратно. Есть у меня одна неугомонная девушка, ну то есть женщина, ей уже тридцать пять. Она хоть и замужняя, но с мужем уже давным-давно не живет. В войну она была сержантом ВТС[13], какое-то время служила в Египте – так что ей жаркие страны не в новинку. Ее зовут Агги Топ. У нее в магазине не забалуешь!

– А мисс Паджет с ней знакома? – поинтересовался я.

– Да, конечно, Джин ее знает. А Агги знает Джин. Кстати, Агги мне вчера заявление на стол бросила. Но я ее потом задобрил, так что она его обратно забрала. С ней такое каждые два-три месяца случается – я же говорю, ее как будто шилом все время колют. И вот я ее как раз и спросил: не хочет ли она на годик съездить в Австралию, поработать с мисс Паджет. А она мне: согласна хоть к черту на рога, лишь бы только с карточками в очередях не стоять. Так что, если Джин захочет – Агги готова приехать. Джин у них у всех – любимица.

– Вы жалеете, что она уехала? – спросил я.

– Она все равно там надолго не задержится, – ответил он. – Мне бы не хотелось терять с ней связь, да я и не собираюсь. Сейчас поездит-поездит, поймет, что с Англией ничто не сравнится, – да и вернется; может, и к нам обратно устроится. Должна же у нее дурь из головы выветриться.

Мы еще немного с ним поговорили. Сложив проезд и накладные расходы в дороге, мы получили около 300 фунтов. Не так уж и дорого, подумал я, если приезд этой женщины действительно поможет Джин начать свое дело. Что до остальных сумм, мистер Пак счел, что Джин их занизила, но ненамного.

– Производство качественной обуви – это в первую очередь ручной труд, – сказал он, – ведь дизайн нужно постоянно менять.

По поводу дизайна он предложил время от времени высылать в Уилстон авиапочтой образцы обуви, чтобы Джин могла их копировать. И он готов был брать обувь Джин на реализацию.

– Обратите внимание, – сказал он, – я понятия не имею, получится ли у нее делать обувь на тех условиях, которые мы можем ей предложить. Я просто оглашу их и думаю, что они ей подойдут. Все-таки мне бы хотелось закрутить это дело. У нас в стране все так заурегулировано, и захочешь – ничего нового не начнешь; а у них это все гораздо проще.

Я от всей души его поблагодарил, и он ушел. Нашу беседу я описал в письме Джин, которое и отправил авиапочтой. Я надеялся, что и мистер Пак тоже напишет ей свое письмо. Наши послания прибыли, но Джин прочитала их не сразу. Она уехала тогда в Рокгемптон, знакомиться с Элси Питерс, той самой девушкой с обувной фабрики. Чтобы не тратить лишнего, она отправилась в дорогу на поезде; это была небыстрая жаркая поездка длиной в семьдесят миль. Раньше Джин и не подозревала, насколько обширный и малонаселенный штат Квинсленд. С самолета все расстояния казались очень незначительными, но пятьдесят с лишним часов, проведенных в поезде, показали, что их протяженность гораздо больше. Джин нашла Элси Питерс, но встреча оказалась неудачной. Она заняла не больше десяти минут. Девушки встретились в кафе, которое стояло рядом с фабрикой. Стоило только Джин заговорить о работе в Стране Залива, как Элси тут же ее перебила. Шикарная идея, сказала Элси, но только не для нее. Ей кучу золота посули, она обратно не вернется. Испытывая одновременно облегчение и разочарование, Джин вышла из кафе. Хорошо, что никто из знакомых ее не видит; она и не знала, что так сильно рассчитывала на эту незнакомую женщину. Джин прекрасно понимала, что у нее нет управленческого опыта; а ведь, как только начинаешь заниматься делом, откуда ни возьмись, берутся трудности, о которых ты вначале и помыслить не мог. Весь вечер она уныло просидела в гостинице, а наутро, с отвращением вспоминая долгое путешествие на поезде, вылетела в Кернс. И что же, перелет оказался не так уж и дорог. В отеле «Стрэнд» ее уже ждали наши письма; она опять пришла в хорошее настроение. Конечно, она не забыла худую строгую Агги; если Агги готова на год приехать в Квинсленд, значит, все не так уж и плохо. Мне кажется, пока она, среди чужих, ждала в Кернсе возвращения Джо Хармана, ей все больше и больше становилось одиноко. В каком-то выжидательном настроении она написала нам ответные письма; Джин не могла решить что-то определенно до тех пор, пока не увидится с Харманом. Позже она призналась мне, что три недели, проведенные в отеле «Стрэнд» после возвращения из Рокгемптона, были худшим временем в ее жизни. Каждое утро она просыпалась на заре, озябшая, уверенная, что совершает какую-то величайшую глупость, что она никогда не приживется в этой глухомани, что у них с Харманом нет ничего общего и что лучше всего – с ним больше никогда не встречаться. А самое благоразумное – это срочно вылететь в Сидней и купить дешевый билет в родную Англию. Но к полудню простецкое австралийское добродушие подавальщицы или управляющей бросало на гладкое поле ее решимости зернышко сомнения, которое после обеда разрасталось целым сорняком. К вечеру она уже прекрасно понимала, что если уедет отсюда, из этой страны, то потеряет что-то ценное, то, что, возможно, больше уже никогда не найдет. В постель она ложилась с твердой уверенностью в правильности выбранного пути, а утром все начиналось заново. Я писал ей, как называется корабль, на котором уехал Харман, и ей не составило труда узнать, когда он пришвартуется в Брисбене. Несколько осторожных вопросов – и ей стало ясно, когда Джо на пути в Уилстон окажется в Кернсе; она поняла, что ему придется пробыть в Кернсе несколько дней – корабль прибудет в Брисбен в понедельник, а самолет отправляется в Страну Залива только по четвергам; добраться иначе у него не получится. Кто-то из уилстонцев упоминал, что в Кернсе Джо останавливается в отеле «Стрэнд»; и она ждала его там. Ей хотелось выслать для него в Брисбен расписание движения судов, но она не знала, как ей лучше сочинить письмо. Наконец она написала:

«Дорогой Джо, м-р Стрэхен написал мне, что тебе не хотелось меня терять и что ты стал искать меня в Англии. Забавно вышло, ведь я уже несколько недель в Австралии. Давай не будем говорить много о Малайе, когда встретимся. Мы оба знаем, что там произошло; не стоит вспоминать об этом. Расскажи мне лучше, когда приедешь в Кернс, о своих путешествиях. Я ужасно хочу тебя увидеть. До свидания. Джин Паджет».

Во вторник утром она получила телеграмму: он сообщал, что приехал в Мидхерст с докладом к своей начальнице миссис Спирс, а в четверг прилетит в Кернс. Она встречала его на аэродроме, волнуясь совершенно как девчонка перед первым свиданием. Думается мне, и Джо Харман, подлетая на «Дакоте» к Кернсу, тоже нервничал. Шесть лет носил он в своем сердце образ этой девушки, но, по правде говоря, не знал даже толком, как она выглядит. Та девушка, которую он помнил, собирала длинные темные волосы в конский хвост, завязывая его, как китаянка, на конце какой-то веревочкой. Из-за своего загара она ничем не отличалась от малаек. Носила драную выцветшую рубаху и саронг из копеечного хлопка. Босые ноги тоже очень загорели и перепачкались, на боку привычно сидел младенец. Харман пытался представить ее в Кернсе – и не мог. Тот прелестный свет, который она излучала, не бросался в глаза; он беспокоился, что может просто не различить ее среди остальных. Джин понимала, что ему, пожалуй, будет трудно узнать ее – тем более что перед встречей она постаралась привести себя в порядок. За себя она не волновалась – он вряд ли сильно изменился, да и шрамы на руках, в любом случае, не оставят места для сомнений. Она стояла возле белых перил, ограждающих гудроновую полосу, и смотрела, как под палящим солнцем «Дакота» подруливает к аэропорту. Светловолосый, голубоглазый, широкоплечий – она узнала его сразу, как только он вышел из самолета. Он озадаченно оглядывался; взгляд его упал на Джин, на секунду задержался и скользнул дальше. «Неужели я так постарела?» – подумала она. Неловко ступая, он направился в контору аэропорта, и что-то как будто кольнуло ее: она поняла, что Куантан оставил метку на его походке. Она понимала, что истязания не могли пройти бесследно, но видеть это своими глазами было тяжело. Она оттолкнулась от перил и быстрым шагом догнала его.

– Джо!

Он остановился и недоверчиво поглядел на нее. Перед ним стояла незнакомка, и он поверить не мог, что эта элегантная, хорошенькая девушка в легком летнем платье и есть та заплаканная, черная от солнца и грязи, оборванная, избитая японцами в кровь девчонка – такой он запомнил ее, когда увидел на малайской дороге в последний раз. В голове у него все перемешалось, нахлынули воспоминания. Перед ним опять была Миссис Бунг, та Миссис Бунг, о которой он помнил все эти годы. Он даже близко не мог выразить то, что чувствует. С легкой застенчивостью он ухмыльнулся и сказал:

– Привет, мисс Паджет.

Она порывисто взяла его руку и сказала:

– Ох, Джо!

Он сжал ее руку, заглянул ей в глаза и спросил:

– Где ты остановилась? Ты давно приехала?

– Я живу в «Стрэнде», – ответила она.

– О, и я к ним собрался, – сказал он. – Я всегда у них останавливаюсь.

– Я знаю, – ответила Джин. – Мне миссис Смайт сказала.

Он многого не понимал, но рано или поздно все должно было разъясниться.

– Подожди меня, я получу багаж, – сказал он, – и вместе поедем.

– Нас уже такси ждет, – сказала она, – не поедем на автобусе, ладно?

Они сели в такси, и она спросила:

– Как тебе понравился мистер Стрэхен?

– Он хороший человек, – сказал Джо, – поселил меня в своей квартире. Мы с ним много говорили.

– Вот это да!

Я ведь не все ей рассказывал; особенно я осторожничал с тех пор, как понял, что они настроены повидаться.

– Сколько ты пробыл в Англии, Джо?

– Недели три.

Она не стала спрашивать, зачем он туда приезжал – она уже это знала, да и не та это была тема, чтобы обсуждать ее у таксиста за спиной. Но он опередил ее:

– А вы что делаете в Австралии, мисс Паджет?

Она помедлила с ответом.

– Ты знал, что я здесь?

Он покачал головой:

– Все, что я знал, – это только что ты путешествуешь где-то на Востоке; так мне мистер Стрэхен сказал. У меня глаза на лоб полезли, когда я в Брисбене получил твое письмо. Ну ты даешь! Скажи на милость, что тебе понадобилось в Кернсе?

Она улыбнулась краешками губ.

– А тебе что понадобилось в Англии?

Он замолчал; как сказать, он не знал, а врать ему не хотелось. Они ехали мимо городских окраин, мимо церквей.

– Нам есть что поведать друг другу, верно, Джо? – заметила она. – Давай ты сначала возьмешь комнату в гостинице, а потом мы найдем где-нибудь местечко и поговорим.

Они сидели в молчании, пока не приехали в отель. Комната Джин выходила на веранду, откуда открывался вид на море; на мысе Графтон виднелись дикие, покрытые густым лесом холмы. Они договорились, что встретятся на веранде, как только он примет душ.

– Как насчет кружки-другой пива? – спросила она; ей уже были известны кое-какие австралийские традиции.

– Я за! – ухмыльнулся он.

Джин попросила официантку Дорис принести четыре пива: три для Джо и одно для себя; на такой жаре нужно было пить что-то холодное, да побольше. Это очень по-австралийски, подумала она, провести первую романтическую встречу в сопровождении четырех кружек пива. Она перетащила два шезлонга туда, где на веранде был кусочек тени; затем в одно и то же время появились пиво и Джо. Когда официантка ушла и они остались одни, она сказала тихо:

– Дай-ка я рассмотрю тебя получше, Джо.

Он стоял перед ней, удивляясь про себя ее красоте; он даже вообразить себе не мог, что та девушка из Малайи окажется такой.

– Ты совсем не изменился, – сказала она. – А спина тебя беспокоит?

– Не, не очень, – ответил он. – На лошади езжу нормально, слава богу, только тяжести не таскаю. Мне сказали в госпитале, что я не смогу тяжелое поднимать, ну я и не поднимаю.

Она кивнула и взяла его руку. Он стоял рядом с ней, а она рассматривала его руку со всех сторон, глядя на глубокие шрамы на ладони и тыльной стороне кисти.

– А как руки, Джо?

– Да нормально, – ответил он. – Мне шрамы не мешают; грузовик, там, завести или еще что – я все делаю.

Она повернулась к столу.

– Бери, – она протянула ему пиво, – ты, наверное, ужасно пить хочешь. Твоих – три кружки.

– Отлично. – Он взял кружку и отхлебнул сразу половину. Они уселись в шезлонги.

– Расскажи, как ты жила, – спросил он. – Ты писала, что не хочешь говорить о Малайе. И то правда, я об этом чудесном месте больше и вспоминать не хочу. Но мне интересно, что с вами дальше случилось, после Куантана.

Она отпила немного пива и сказала:

– Мы ушли. Наутро после… ну, после всего этого, капитан Сугамо нас отправил дальше, на восточное побережье, и послал с нами только одного сержанта. Мне этого сержанта так было жалко, Джо; из-за того, что произошло, он впал в немилость, чувствовал себя ужасно, наконец его свалила лихорадка, и он так и не оправился. Умер в местечке Куала-Теланг, это на полпути между Куантаном и Кота-Бару; мы месяц туда шли.

– Неужели япошки приставили к вам всего одного охранника?

Она кивнула.

– И что вы потом стали делать?

Она подняла голову.

– Нам разрешили там остаться, – сказала она. – Мы просто жили в деревне, работали на рисовых полях, пока война не кончилась.

– Ты хочешь сказать – как малайцы, возились в воде и растили рис?

– Ну да.

– Ничего себе, – выдохнул он.

– Да это не так тяжело, – сказала она. – И уж точно лучше, чем в лагере – куда бы рано или поздно мы все равно попали. К концу войны мы все поправили здоровье. У нас была даже маленькая школа для ребятишек. К нам и деревенские ребята тоже ходили заниматься.

– Я кое-что об этом слышал, – сказал он задумчиво. – Мне рассказывал один пилот на аэродроме в нижнем течении Джулия-Крик.

Она подняла на него глаза:

– А он-то как о нас узнал?

– Он перевозил вас в сорок пятом, – ответил Джо. – Сказал, что вы на грузовиках доехали до Кота-Бару, а он летел с вами из Кота-Бару в Сингапур. Он сейчас в ТАА[14] работает, на маршруте Таунсвилл – Маунт-Айза, как раз через Джулия-Крик летает. Я с ним в мае встретился, как раз туда пригнал стадо на поезд грузить.

– Я его помню, – медленно сказала она. – Мы летели на австралийской «Дакоте». Такой худой светловолосый парень, да?

– Ага.

С минуту Джин о чем-то думала.

– Что он рассказал тебе, Джо?

– Ну вот то, о чем я говорю. Что он доставил вас в Сингапур.

– Нет, что он тебе про меня рассказал? – Она смотрела на Джо, и в глазах ее играла смешинка. Он неловко ухмыльнулся и промолчал.

– Ну же, Джо. На тебе еще пива, и скажи мне уже все как есть.

– Ладно.

Он взял кружку, но пить не торопился.

– Он сказал, что вы, Миссис Бунг, не замужем. А я-то думал, что вы все замужние.

– Они и были все замужние, кроме меня. Поэтому ты и рванул в Англию?

Он встретил ее взгляд.

– Ну да.

– Ах, Джо, сколько денег потрачено впустую – ведь мы встретились в Кернсе!

Они расхохотались. Он сделал большой глоток пива.

– Как же я должен был догадаться, что ты окажешься в Кернсе!

Он замолчал, потом спросил:

– Как ты здесь оказалась, скажи на милость? Ведь ты мне так и не рассказала.

Теперь пришла ее очередь смутиться.

– Я получила кое-какие деньги, – ответила она. – Ноэл Стрэхен, должно быть, говорил тебе об этом.

– Ага, – сказал он понимающе.

– Ну и я все думала, как же мне ими распорядиться, – сказала она. – Единственное, что я твердо знала, – что я больше не хочу работать машинисткой в лондонском предместье. И тогда мне в голову пришла мысль сделать что-то для жителей Куала-Теланга, деревни, где мы жили те три года. Мне захотелось устроить для них колодец.

– Колодец? – переспросил он.

Сидя с кружкой пива в руке, она рассказала ему о Куала-Теланге, о своих малайских подругах, о прачечной и о колодце.

– Землекопы, которые рыли колодец, приехали из Куантана, – замявшись, сказала она. – Я была уверена, что ты умер, Джо. Мы все так думали.

– Я и впрямь чуть не отдал концы, – ухмыльнулся он.

– А землекопы сказали мне, что ты остался жив; лежал в госпитале и выздоровел.

– Ну да, все так и было, – сказал он. – Я пытался узнать, куда вас угнали, но никто ничего не знал; а может, и знали, да не хотели говорить. Я так понял, они этого Сугамо до смерти боялись.

Она кивнула.

– Я заезжала в Куантан. Там сейчас так спокойно. На спортплощадке в теннис играют, под тем деревом сидят, разговаривают. Мне в госпитале сказали, что ты про нас спрашивал. – Она улыбнулась. – Про миссис Бунг.

Он ухмыльнулся:

– Так ты оттуда поехала в Австралию?

– Да, – кивнула она.

– А зачем?

– Ну, в общем, – начала она неловко, – я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Я боялась, вдруг ты лежишь по больницам или еще что-то.

– Да ладно, – сказал он, – неужели ты в Австралию из-за меня приехала?

– Получается, что так, – сказала она. – Но это еще ничего не значит!

– Конечно, нет, – ухмыльнулся он. – Кстати, очень мило с твоей стороны пенять мне на то, что я потратил деньги. Если бы ты не уехала из Англии, то я бы тебя быстро нашел!

– И как, по-твоему, я должна была узнать, что ты примчишься в Англию? – возмутилась она.

Какое-то время они сидели молча, прихлебывая пиво.

– А здесь-то ты как очутилась? – спросил он. – Ты ведь не сюда, наверное, сперва приехала.

– Я знала, что ты работал в Волларе, и мне казалось, они-то уж должны что-нибудь про тебя знать, – ответила она. – Поэтому я из Сингапура прилетела в Дарвин и поехала на автобусе в Алис.

– Ну ты даешь. Ты была в Алисе? И ты заезжала в Воллару и говорила с Томом Дювином?

Она покачала головой.

– Я пробыла в Алисе с неделю, и миссис Дювин по радио, в больницу, передала для меня твой адрес в Мидхерсте. Я отправила тебе в Мидхерст телеграмму о том, что приеду, и полетела в Уилстон. Но там мне, конечно же, сказали, что ты в Англии.

Он уставился на нее:

– Ты серьезно? Ты приезжала в Уилстон?

Она кивнула:

– Я там три недели прожила.

– Три недели! – Он раскрыл глаза еще шире. – А где ты жила?

– У миссис Коннорс, в гостинице.

– Но почему три недели? Обычному человеку там и трех часов бы хватило.

– Ну, должна же я была где-то жить. Где же мне еще поселиться, пока ты мотаешься по Англии? Возвращаешься такой, а все австралийские гостиницы набиты теми, кто по тебе соскучился.

– Я понял, – ухмыльнулся он. – Да чем же ты занималась все это время?

– Сидела-посиживала, разговаривала с Элом Бернсом, да с Питом Флетчером, да с Сэмом Смоллом, ну и с остальными тоже.

– Представляю, как там все переполошились.

Задумавшись, он замолчал.

– А в Мидхерст ты ездила?

Она покачала головой:

– Я все время была в Уилстоне. Хотя с Джимом Ленноном мне удалось поговорить.

Раздался звонок, созывающий на чай.

– Давай спустимся, Джо, – сказала она. – Тут не любят, если кто опаздывает.

– Я знаю.

Он взял кружку, чтобы допить пиво, но отчего-то помедлил. Наконец произнес:

– Как вам понравился Уилстон, мисс Паджет?

Она улыбнулась:

– О нет, Джо, только не мисс Паджет. Зови меня Миссис Бунг или Джин, но если опять начнешь про мисс Паджет, я прямо завтра домой уеду.

Он мимолетно улыбнулся:

– Как скажешь, Миссис Бунг. Ну так как тебе понравился Уилстон?

– Если мы сейчас затеем этот разговор, то опоздаем на чай.

– Скажи мне.

Она улыбнулась одними глазами.

– Это ужасное место, Джо, – тихо сказала она. – Не могу понять, как там люди живут.

Она дотронулась до его руки:

– Я тебе все расскажу, только пойдем сперва выпьем чаю.

Он поставил кружку на стол и поднялся.

– Ты совершенно права, – нехотя сказал он. – Женщине там житья нет.

Они спустились в столовую и сели за отдельный стол. Джо был явно подавлен. Официантка, приняв заказ, отошла, и Джин спросила:

– Сколько ты здесь пробудешь, Джо? Когда тебе надо вернуться в Мидхерст?

Он поднял голову и ухмыльнулся:

– Когда захочу, тогда и поеду. Меня так давно не было, что несколько дней никакой роли не сыграют.

Он помолчал и спросил:

– А ты?

– Я ведь приехала только убедиться, что с тобой все в порядке, Джо, – ответила она. – Я думаю поехать в Брисбен, и там уже посмотрю, когда можно будет сесть на пароход.

Принесли еду, ростбиф для Джо и холодную ветчину с салатом для Джин.

– Чем ты занималась здесь, в Кернсе? – спросил он чуть погодя. – На Риф ездила?

Она покачала головой.

– Я съездила в Рокгемптон, побывала с Белым Туром на плато Атертон, переночевала там. А больше никуда не выбиралась.

– Ну и ну, – сказал он. – Уехать – и не увидеть Большой Барьерный риф!

Он помолчал, потом спросил:

– Хочешь, поедем в выходные в Грин-Айленд?

– Грин-Айленд? – Она вскинула на него глаза. – А что это – Грин-Айленд?

– Это такой коралловый остров на Рифе, – объяснил он. – Он небольшой, всего полмили в диаметре. Там только и есть что ресторан да несколько домиков среди деревьев, где можно остановиться. Для любителей купания это просто рай. Там весь день можно ходить в купальном костюме, никто и слова не скажет.

Джин подумала, что домики среди деревьев звучат немного подозрительно, но в предложении Джо имелось здравое зерно. Они так мало знали друг о друге, им так нужно было выслушать друг друга и так много рассказать. За выходные на коралловом острове они в любом случае узнают друг друга гораздо лучше, чем в строгих рамках Кернса.

– Я согласна, Джо, – сказала она. – А как мы туда доберемся?

Он просиял от удовольствия, и она была благодарна ему за это.

– После чая я прошвырнусь и поищу Эрни, – ответил он. – Он наверняка в баре у Хайдса. У него есть лодка, и завтра он нас отвезет; часа за три доберемся. Выехать лучше часов в восемь, пока еще не слишком жарко. А в понедельник, скажем, я попрошу его за нами приехать.

– Хорошо, – согласилась она. – Только расходы, чур, по-голландски.

Он не понял.

– Ну, я имею в виду – ты платишь за проезд в одну сторону, а я в другую, и каждый сам оплачивает свои траты.

Он энергично запротестовал.

– По-другому, Джо, я не поеду, – сказала она. – Иначе мне будет казаться, что ты преследуешь какие-то свои цели.

– Может быть, – ухмыльнулся он и сказал: – Хорошо, Миссис Бунг, будем платить каждый за свое.

После чая он вышел и вернулся на веранду полчаса спустя; он нашел Эрни, и договорился насчет лодки, и еще купил большую корзину фруктов, чтобы взять их с собой.

Сумерки быстро сгущались; несколько часов они сидели в темноте, разговаривая обо всем, кроме Уилстона. Он рассказывал о своем детстве, проведенном на разных станциях, о своей родне в Клонкарри и около него, о своей военной службе, о Мидхерсте.

– В Мидхерсте шикарные дожди, – сказал он, – за прошлый сезон тридцать пять дюймов выпало; а в Алисе считается хороший год, если десять дюймов наберется. Я миссис Спирс предложил две плотины построить в верхах ручьев, чтобы воду задерживать: одну в истоке Кенгуру-Крик, а другую на Драй-Гам.

– Ну и как она, согласилась?

– Да денег-то она, сказала, даст. Вот работников сложнее будет найти. В глушь работать никого не заманишь.

– Почему? – спросила она. У нее были свои соображения на этот счет, но она хотела сперва послушать, что скажет Джо.

– Не знаю, – ответил он. – Все хотят уехать в какой-нибудь город и там работать.

Она не стала развивать тему – у них еще будет время это обсудить. Они болтали о разных приятных, необременительных вещах, и ей было понятно, что он хотел бы поскорее попасть в Мидхерст – он волновался за своих лошадей и собак.

– У меня есть собака, ее зовут Лили, – сказал он. – Ее мать была голубая пастушья собака, и она связалась с динго, поэтому Лили – наполовину динго. Ух, шикарная собака! Я перед отъездом повязал ее с голубым пастушьим кобелем, и теперь у нее помет, щенки на четверть динго. Если пастушью собаку повязать с динго, отличные псы получаются, правда немного слабосильные, как все динго, или не очень благонадежные. У меня до войны в Волларе был шикарный пес, на четверть динго.

Он рассказал, что на станции у него есть около шестидесяти верховых и вьючных лошадей, но они не так близки его сердцу, как собаки.

– Собака заходит в дом и весь вечер сидит возле тебя, – сказал он, и она представила эти длинные одинокие вечера, ставшие частью его обычной жизни. – В глуши без собаки не прожить.

Готовясь наутро встать пораньше, в десять вечера они уже отправились по кроватям. В темноте, возле двери в ее комнаты, они на секунду задержались.

– Джо, я сильно изменилась? – спросила она.

– Ну, я бы тебя узнал, – ухмыльнулся он.

– Вряд ли, Джо. Шесть лет – это долгий срок.

– Ты правда совсем не изменилась, – сказал он. – Ты все та же, какая и была.

– Может, и так, – сказала она задумчиво. – После войны, Джо, я чувствовала себя старухой. Мне казалось, после Куантана я уже не смогу чему-то радоваться. – Она улыбнулась. – Даже выходным на Грин-Айленде.

– Там хорошо отдыхать и совсем ничего не делать, – сказал он. – Только купаться да, сидя в лодке со стеклянным дном, смотреть на кораллы и рыбок.

– Я уж поняла. Там, наверное, так здорово!

На следующее утро, сев в катер с навесом – это и была рыбацкая лодка Эрни, – они отчалили. Два часа катер шел, пыхтя, по гладкому морю. Привязав сзади леску, они поймали на блесну двух больших сверкающих ставрид. Спустя час после того, как над горизонтом показались макушки кокосовых пальм, лодка мало-помалу подошла к Грин-Айленду; перед ними лежал маленький круглый остров, со всех сторон окаймленный полосой белого кораллового песка. На мелководье был установлен длинный дебаркадер; они пришвартовались и, полюбовавшись на алых и голубых рыбок, мелькающих возле кораллов, вылезли на берег. Кроме них, туристов на острове больше не было; им отвели две маленькие хижины в гуще деревьев. В таких хижинах, чтобы свободнее гулял ветер, не делают стен, а просто вешают занавеску; она загораживает постояльца от любопытных глаз. Они решили сперва искупаться и встретились на пляже. На Джин был новый белый купальник из двух частей; она уже выслушала несколько комплиментов у стойки отеля.

– Ну и ну, – сказал он, – ты как с картинки.

– На картинках обычно еще какую-нибудь одежду пририсовывают, – рассмеялась она.

– Это да, – сказал он. – Ну ладно, здесь вроде пуритане не ходят.

– Надо мне аккуратней быть, а то я быстро обгорю, – сказала она. – Я, по-моему, самая белая из всех, кто здесь когда-либо купался.

– Ну, местами ты загорела, – заметил он, заставляя себя не пялиться на нее. – Хотя загар у тебя какой-то странный.

У нее были смуглые плечи и руки, а над грудью проходила четкая полоса, разделяющая загорелое и белое тело.

– А это потому что я в Малайе в саронге ходила, – ответила она. – Когда колодец строили. В деревне так все ходят, прямо под мышками повязывают саронг. И не жарко получается, и от солнца защищает. И вполне прилично.

– А сюда ты его тоже взяла?

Она кивнула.

– Я его потом надену.

Они стали заходить в воду, и она впервые увидела его спину, исковерканную, перетянутую ужасными шрамами. Дикая жалость накрыла ее с головой. Этот человек уже достаточно из-за нее пострадал, больше она не причинит ему страданий.

Он оглянулся на нее и сказал:

– Глубже чем по колено заходить не будем. А то здесь полно акул.

Потом пригляделся к ней и спросил:

– Что-то не так?

– Да это солнце, – хохотнула она. – У меня от него глаза слезятся. Надо было надеть темные очки.

– Где они? Давай я схожу.

– Да нет, не надо.

Они стояли в мелком заливчике глубиной в два фута. Джин упала в воду и перевернулась на спину, чтобы вода омывала лицо.

– Чудесно, – сказала она.

Он повалился рядом, немного полежал и, не выходя из теплой воды, сел на коралловом песке.

– Скажи мне, Джо, – спросила она, – акулы что, действительно подплывают прямо сюда?

– Они опасны, только если заходить в воду глубже чем по колено, – ответил он. – А они опасны, видит бог. Я, конечно, не поручусь, что они прямо где-то рядом. Никогда не знаешь точно, когда они приплывут, в этом-то вся и проблема. А в Малайе есть акулы?

– Мне кажется, есть, – сказала она. – Деревенские никогда глубже чем по колено в воду не заходили, ну и мы, на них глядя, тоже. А в реке там крокодилы живут. – Она рассмеялась. – В общем, в жарких странах лучше купаться в бассейне.

Лежа в голубой, полупрозрачной воде, они переворачивались с боку на бок; мерцающие серебристые лучики солнца проникали сквозь водяную рябь прямо к коралловому песку.

– Сроду не купался в бассейне, – сказал он. – Там ведь с одной стороны мелко и можно прямо сидеть?

– Конечно. С одного конца – мелко, с другого глубоко, и там, где глубоко, установлены помосты для ныряния. А что, в Австралии бассейн – это редкость?

– Ну, не знаю. В Сиднее или в каком-нибудь Мельбурне, наверное, их много. Я даже слышал, их некоторые прямо у себя на станции устраивают. А в приморских городах, таких, как Кернс, или Таунсвилл, или Маккай, – так они там вроде и ни к чему.

– В Алис-Спрингсе бассейн есть у миссис Маклин, – сказала она.

– Я слыхал. Они его вот только год или два назад вырыли. Но я сам его не видел.

Она перевернулась на спину и разглядывала чайку, которая парила в потоках теплого воздуха, идущих с острова.

– Ты бы тоже мог устроить в Уилстоне бассейн, – сказала она. – Ведь у вас в скважине вся вода мира, а она на землю льется, прямо в центре города. Вот и устроить бы бассейн прямо напротив гостиницы.

– Ну, эта же вода не только на землю льется, – заметил он. – Ее скотина пьет, когда засуха.

– Вот и хорошо, коровы даже не заметят, что в этой воде кто-то сперва искупался, – сказала она. – Им только вкуснее от этого станет.

– Ну, может, если ты в этой воде искупаешься, то она и станет вкуснее, – согласился он. – А вот если я – то вряд ли.

Он не хотел, чтобы она лежала в воде больше четверти часа.

– Ты так сгоришь, – сказал он. – Посреди бела дня в воде обгораешь не хуже, чем на берегу. Так что, пока немножко не покоричневела, лучше прячься.

Они ушли с пляжа под тень деревьев и уселись покурить; потом разошлись по своим домикам, чтобы перед ланчем надеть что-нибудь поприличнее. В австралийских гостиницах, как она успела заметить, очень строго относились к костюму постояльцев во время еды; в Кернсе мужчину без пиджака и галстука или женщину в брюках даже в самую жару в столовую не пустят. Харман уже заказал для Джин легкий завтрак – холодное мясо и фрукты; и ее тронуло то старание, с которым он обустраивал их выходные. Пытаясь культурно справиться с манго, она спросила:

– Джо, а почему в Уилстоне не найти свежих фруктов? Они что, там не растут?

– Манго нормально растут, – ответил он. – В Мидхерсте, вон, три или четыре манговых дерева. А в городе нет? Мне казалось, должны быть.

– Что-то не верится. Нигде, ни в гостинице, ни в магазине, фруктов не видала.

– Может, и нет. О них сильно-то никто не печется. В некоторых местах что ни дерево, то манговое. Вон, я как-то в начале лета мимо Куктауна проезжал, так там вдоль дороги сплошь одни манго.

– Удивляюсь, как людям не хочется свежих овощей и фруктов. Если их не есть, мне кажется, вся кожа покрывается какой-то шелухой.

– В таких местах слишком жарко за садом ухаживать, особенно пожилым, – сказал он. – Некому фрукты с овощами растить. Рингером-то на станции работать – никого не заманишь. У нас две трети скотников или даже больше – бунги, местные. Работников сильно не хватает. Никто в глушь не хочет ехать.

– А в Алис-Спрингсе везде свежие овощи продают, – сказала она задумчиво.

– Ну, в Алис-Спрингсе! Это совсем другое дело, – ответил он. – В Алисе все четко!

После ланча, в самую жару, они разошлись по своим домикам подремать, а потом, после чая, опять купались; когда наступил вечер и стало прохладно, они уселись на край пристани порыбачить. Поймали несколько звездчатых летринов и три-четыре сверкающие красно-синие рыбки – они ядовитые и нужно брать их рукой в перчатке, тогда они не смогут ужалить. Потом это непродуктивное занятие им наскучило, и, свернув свои удочки, они просто сидели и смотрели, как на горизонте солнце садится за плато Атертон.

– Так забавно, – сказала Джин. – Приезжаешь в другую страну и думаешь, что здесь все будет по-другому, а оказывается, многие вещи – точно такие же, как дома. Вот закат – точно как в Англии, когда летом хорошая погода.

– И много ты здесь видишь похожего на Англию? – спросил он.

Она улыбнулась.

– Ну, не на Грин-Айленде, конечно, и даже не в Уилстоне, а вот Кернс – очень даже похож. На улицах везде – «воксхоллы» и «остины»; разные деятели призывают покупать все английское; Северо-Британская страховая компания и «Таттерсолс»; банковские клерки слушают «Итму»… Даже мальчишки-газетчики кричат точно так же: «Читайте свежие новости!» Глаза закрыть, так от наших даже и не отличишь. Вопят, в точности как у нас в Илинге.

– Ты в Илинге живешь?

– Ага. Это район Лондона, вернее – пригород.

– Когда вернешься домой – переедешь оттуда?

– Не знаю, – сказала она медленно. – Вообще не знаю, что я буду делать, Джо.

Они сидели на пристани в лучах вечернего солнца и смотрели на закат над тихой водой. Она ждала, что он разовьет тему, но обманулась: он не продолжил этот разговор. То, что она себе напридумывала, не сбывалось, и она начала расстраиваться. Она ждала, что все выходные проведет, защищаясь и отражая пиратские вылазки, но пока все шло совсем не так. Джо Харман вел себя безупречно; он не пытался ни поцеловать ее, ни даже случайно дотронуться. Ну и что, что в поисках нее он ездил в Англию? Он явно к ней равнодушен. Он не терял самообладания, и к концу дня это начало ее сильно беспокоить. Она не хотела, чтобы он опять страдал. Они пошли спать – и тут дело не сдвинулось с мертвой точки. Ей так хотелось, чтобы тут, под пальмами, в полной темноте, Джо поцеловал ее – но он не поцеловал. Они сухо пожелали друг другу доброй ночи, даже не пожав рук, и в полном соответствии с правилами приличия разошлись по своим домикам. Уставшая, встревоженная, Джин уснула не сразу. Прежде она была уверена, что на Грин-Айленде их ждет какая-то волнующая развязка, но если дела так пойдут и дальше, то в понедельник им лучше расстаться без всяких договоренностей. Она отправится в Брисбен и оттуда поедет домой; в Австралии ей больше делать нечего. Думать об этом было почти невыносимо. Она понимала, что ее английские привычки кажутся ему странными; он не мог поверить, что она готова к жизни в Квинсленде. Да и деньги ее наверняка стояли между ними. Джин не сомневалась, что настоящего мужчину – такого, как Джо, – не смутит богатство невесты; и все же некая нерешительность могла иметь место. Джин понимала, что она, сдержанная, состоятельная англичанка, сильно отличается от австралийской девушки из Кернса. Если бы Джо Харман так сильно заинтересовался девушкой из Кернса, они уже наверняка оказались бы в одной постели; а ее, Джин, даже еще и не поцеловали. Она долго не могла заснуть.

Не лучше обстояли дела и на следующий день. С утра, пока не настала жара, они выкупались в удивительной полупрозрачной морской воде, спустились по мелководью к рифу, чтобы полюбоваться разноцветными кораллами; потом в лодке со стеклянным дном отправились смотреть разноцветных рыбок, и все это время их разделяли по меньшей мере шесть дюймов. Когда настало время пить чай, они обнаружили, что тем для легкой беседы больше не осталось. Между ними возникло какое-то отчуждение; в разговоре то и дело повисали тягостные паузы, когда им нечего было сказать друг другу. Когда солнце стало садиться, они решили обойти остров кругом. На пороге своего домика она сказала:

– Джо, подожди меня пару минут. Не хочу ходить по пляжу в этом наряде.

Она задернула занавесь, потом переоделась и подумала: у них остается всего один день, а они не сдвинулись с мертвой точки. Впрочем, ей часто приходилось рисковать, а уж Джо тем более стоит того, чтобы рискнуть. В полутьме она вышла из своего домика. Он обернулся – и как будто перенесся в Малайю, на шесть лет назад. На Джин был старый выцветший хлопчатобумажный саронг – тот же самый или очень похожий; она обернула его над грудью так, что загорелые плечи и руки оставались на виду. Она стояла босиком; волосы, на малайский манер, она заплела в длинную косу и завязала внизу веревочкой. Она больше не была сдержанной, состоятельной английской девушкой; перед ним опять стояла Миссис Бунг, та Миссис Бунг, которую он вспоминал все эти годы. Она застенчиво подошла к нему, положила руки ему на плечи и спросила:

– Так ведь лучше, Джо?

Следующие пять минут она не могла потом толком припомнить. Она стояла в кольце его объятий; он жадно целовал ее лицо, шею и плечи, а руки ласкали ее тело. В буре чувств, охвативших ее, она понимала, что этот мужчина хочет ее так, как никто никогда ранее. Она не сопротивлялась его рукам; ей в голову не пришло отбиваться или убежать. Правда, как только к ней вернулось дыхание, она сказала:

– Ох, Джо, нас же могут увидеть.

Потом они как-то оказались в ее домике. Наверное, он подхватил ее на руки и внес внутрь. Тут возникло новое недоразумение. Саронг плотно оборачивался вокруг тела и оставался на своем месте весь день; это было очень удобно, но после мужских объятий он уже не держался на теле столь же надежно. Джин почувствовала, как саронг разворачивается и сползает, а другой одежды на ней не было. Поддаваясь рукам Джо, в тумане его поцелуев она ощутила: это оно. «Он не виноват, – размышляла она, – я сама так захотела. Надо мне хотя бы сесть, – еще подумала она, – а то я сейчас совсем нагишом останусь». Она попятилась, вывернулась из его рук и села на кровать. Он рассмеялся и уселся рядом, а она, со смешинкой в глазах, прикрывая руками грудь, пыталась завязать саронг. Он стал ей мешать, и она опять оказалась в его руках.

– Ты не против? – спросил он просто.

Правой рукой она обняла его плечи и сказала тихо:

– Джо, дорогой. Конечно, лучше, если бы мы сперва поженились. Но, что бы ты сейчас ни сделал, я все равно не буду против. Я все равно буду любить тебя.

Он заглянул в ее глаза и попросил:

– Скажи это еще раз.

Она обняла его за голову и поцеловала его.

– Джо, дорогой. Я люблю тебя, ты же знаешь. Зачем бы мне иначе ехать в Австралию?

– Ты выйдешь за меня?

– Конечно выйду.

Она нежно поглядела на него и со смешинкой в глазах сказала:

– Про нас и так все думают, что мы муж и жена.

Он усмехнулся; сейчас он обнимал ее уже гораздо бережнее.

– Даже не представляю, что ты думаешь обо мне.

– А я тебе скажу.

Она взяла его израненную руку и дотронулась до ужасных шрамов.

– Ты мужчина, за которого я хочу выйти замуж и которому хочу родить детей.

Ее саронг опять съехал к талии, но ей это было уже без разницы.

– Мне кажется, Джо, лучше подождать несколько месяцев и устроить сперва все по-хорошему. Брак – серьезная вещь, и прежде, чем мы поженимся, нужно кое-что предпринять. Но если ты скажешь, что мы не можем столько ждать, я выйду за тебя хоть завтра. Или прямо сейчас.

Он нежно прижал ее к себе и поцеловал кончики ее пальцев.

– Я подожду. Я шесть лет ждал, так что ничего, подожду еще немножко.

– Бедный Джо, – сказала она мягко. – Я постараюсь тебя не мучить. Еще не хватало, чтобы ты из-за меня страдал.

Она высвободилась из его рук, подтянула свой саронг и заново его замотала.

– Выйди, пожалуйста, на минуточку, я надену что-нибудь другое.

– Да не надо, – сказал он. – Я не буду к тебе лезть, может, только поцелую разок-другой. Побудь сегодня вот так – как в Малайе.

– Ну, только если сегодня, – сказала она.

Чуть погодя они вышли на песчаный берег. Прижавшись друг к другу, они стояли в ярком лунном свете.

– Поверить не могу, я так счастлив! – вдруг сказал он.

Полчаса спустя она проговорила:

– Мы оба устали, Джо, надо уже поспать. Нам нужно много всего обсудить, но это мы и завтра успеем. А сейчас я только об одном хочу тебя попросить: если ты поймешь, что не можешь больше ждать ни минуты, скажи мне об этом, ладно? И мы тут же поженимся, обещаю.

– Ничего, мне сегодняшнего дня надолго хватит, – мягко сказал он.

– Джо, дорогой, я постараюсь, чтобы тебе не пришлось долго ждать.

Она настолько устала, что даже не стала зажигать в домике света; упала на кровать, развязала свой малайский саронг и почти сразу заснула. С первыми лучами солнца она проснулась и лежала, вся в мыслях о том, что произошло, по-дурацки счастливая; она чувствовала, что теперь все встало на свои места. Когда солнце поднялось и его лучи стали осторожно проглядывать сквозь домик Джо и ресторанчик, она встала с постели. Вокруг было тихо; Джин надела купальный костюм, прошла к морю и легла в воду. Солнце поднималось все выше; лежа на мелководье, она вдруг увидела у себя на теле множество пятнышек. От судьбы не убежишь, подумала она. Тихонько вернулась в свой домик, надела платье и сходила к ресторанчику. Он уже открылся, но посетителей еще не было. Она подогрела на примусе чайник и налила чашку чая. С чашкой в руках она прошла к домику Джо и осторожно заглянула внутрь. Он, прямо в штанах, спал на кровати; несколько минут она стояла и смотрела, как он спит. Все его заботы ушли прочь – он спал спокойно и безмятежно, как младенец; и только ужасные шрамы на спине вносили диссонанс в эту картину. Она нежно смотрела на него и думала о том, что хотела бы до конца своих дней любоваться им по утрам; и она была рада. Она подошла ближе и поставила чашку на столик. Потом обернулась к нему и встретила его взгляд – он проснулся.

Она чуть не убежала опрометью, но взяла себя в руки и сказала:

– Доброе утро, Джо. Я принесла тебе чаю.

Он приподнялся, облокотившись на руку.

– Как ты думаешь, – спросил он, – вот это все, что было ночью, – это мне не приснилось?

– Нет, Джо, не приснилось, – ответила она. – Это все по-настоящему было. У меня по всему телу пятнышки.

Он протянул руку.

– Подойди поближе, дай я тебя поцелую.

Она на шаг отступила.

– Ну уж нет, сперва ты встанешь, искупаешься и оденешься.

Он рассмеялся.

– А ты сама пойдешь купаться?

– Я уже искупалась, – ответила она. – Целый час, наверное, блаженствовала в воде, пока ты спал. А потом пришла на тебя посмотреть.

– Ты хорошо поспала? – спросил он.

– Ага, – кивнула она. – Без задних ног.

– Точно, и я тоже.

Они заулыбались, с полуслова поняв друг друга.

– Подожди меня минутку, я сейчас выйду и пойдем на пляж.

Он залез в воду, а она сидела на песке и разговаривала с ним. Потом он ушел к себе побриться и вскоре явился в свежей рубашке и чистых армейских, защитного цвета, штанах – только теперь она дала себя обнять и поцеловала его. На завтрак еще не звали; они сидели, обнявшись, на песке и говорили, говорили, говорили обо всем подряд. Теперь-то у них в разговоре не было неловких пауз – если они оба замолкали, это как будто еще больше их сближало. После завтрака, когда они, закурив, допивали кофе, он произнес:

– Я вот что думаю. Скажу-ка я миссис Спирс, пусть подыскивает себе другого управляющего, да и надо валить из Мидхерста.

Она слушала его с ужасом: что-то он еще придумал?

– Если мы купим ферму с пастбищами для откорма скота возле Аделаиды, в Маллале, Хэмли-Бридж, Балаклаве или где-нибудь в этом роде, чтобы рядом была скотобойня и железная дорога на Алис-Спрингс, – вот это, я считаю, будет здорово. Но надо тогда брать ферму не дальше, чем в пятидесяти милях от города.

Какое-то время она молчала; тут следовало действовать осторожно.

– Почему тебе это на ум пришло, Джо? Разве тебе плохо в Мидхерсте?

– Да больно уж до него далеко, – сказал он. – Холостому парню, может, он и подходит, а семейной паре там делать нечего. То ли дело Аделаида – шикарный город! Хоть я сам из Квинсленда, но мне Аделаида нравится куда больше Брисбена. Может, конечно, в Сиднее или Мельбурне тоже хорошо – не знаю, я там не был; но Аделаида – шикарный город, отвечаю. Там сплошь магазины, трамваи, кино, танцзалы всякие, потом – там рядом горы, виноградники… Если у нас ферма будет рядом с Аделаидой, мы ничуточки не пожалеем.

– А ты уверен, Джо, – спросила она, – что такая работа тебе понравится? Просто покупать в глуши скот и откармливать его. Это даже для меня звучит уныло. Или тебе глушь уже надоела?

Он бросил сигарету на землю и затушил ее каблуком.

– Есть места для холостых, а есть для женатых, – сказал он. – Если ты женился, так будь готов переехать.

Они сидели за столом друг напротив друга; теперь такие близкие, они были друг от друга так далеко. Ей требовалось дотрагиваться до него, только так она могла обсуждать что-то серьезное.

– Пойдем погуляем, – предложила она.

Они вышли на берег и сели на траву в тенистом уголке.

– Мне кажется, Джо, это неправильно, – осторожно сказала она. – Не стоит уезжать из глуши только потому, что мы поженились.

Он посмотрел на нее с улыбкой и сказал:

– Страна Залива – неподходящее место для женщины, даже если она там родилась и выросла; что уж говорить про остальных. Видел я, как к нам в глушь из Англии приезжают супружеские пары – все это ненадолго. Слишком уж у нас тяжело – особенно с непривычки.

– Я знаю, как у вас тяжело – особенно с непривычки, – медленно произнесла она. – Я прожила в Уилстоне три недели, так что я не просто так об этом говорю.

Она взяла его руку и нежно погладила страшные шрамы.

– Я знаю, чего ты боишься, Джо. Ты боишься, что девушка, попав в вашу глушь прямиком из Англии, не будет там счастлива. Ты боишься, что я заскучаю и начну выискивать любые предлоги, чтобы только попасть в город – ну, там, посетить дантиста или походить по магазинам, и всякое такое. Ты боишься, что, если мы поселимся в Мидхерсте, я не справлюсь с собой и наш брак начнет трещать по швам.

Она подняла на него глаза:

– Ты ведь этого боишься, верно, Джо?

Он встретил ее взгляд.

– Именно, – сказал он. – Это не по-мужски – предлагать английской девушке поселиться в таком чудо-местечке, как Уилстон.

Она заулыбалась:

– Английские девушки тут ни при чем, Джо. Австралийки, девушки, которые родились в Уилстоне, точно так же уносят из него ноги.

– Это уж точно, – ухмыльнулся он. – И если уж они там оставаться не захотели, как ты-то там сможешь жить?

– Я пока не знаю как, – сказала она задумчиво; ей не было резона лукавить. – А что, в Стране Залива все города такие?

– Ну, Нормантон – чуть побольше. Там не одна пивная, а целых три; и даже церковь есть.

Они долго молчали.

– Ты знаешь, я тоже кое-чего боюсь, – сказала она наконец.

Он взял ее за руку; для него стало открытием то, что она тоже может чего-то бояться. Да и прошлой ночью она была такой отчаянной.

– А ты чего боишься? – мягко спросил он.

– Я боюсь, что ты поменяешь работу.

Она помолчала, потом продолжила:

– Если мужчина меняет работу оттого, что его жена не может жить в таких условиях, – из этого не выйдет толку. Я не верю в это. Ты работаешь, Джо, на двух тысячах квадратных миль, садишься на лошадь – и пропал недели на три. Чем такой мужчина, как ты, сможет заняться на тысяче акров?

Он легко усмехнулся: она попала в точку.

– Думаю, ты скоро сама увидишь.

– Ты найдешь себе занятие, я знаю, – тихо сказала она. – Может быть, ты даже сочтешь его вполне достойным. Но никогда, после Страны Залива, оно тебя не удовлетворит. И ни кинотеатры, ни магазины, ни танцзалы эту пустоту не заполнят. И когда мы временами будем ссориться – а мы будем ссориться, Джо, – каждый раз ты будешь вспоминать свою Страну Залива, которую ты из-за меня бросил. А я буду знать, что ты об этом думаешь и обвиняешь меня, – и это всегда будет стоять между нами. Вот, Джо, чего я боюсь. Я думаю, мы должны остаться в Стране Залива, там, где ты работаешь.

– Да ты ведь сама говорила, что не сможешь жить в Уилстоне, – возразил он. – А Биркетаун или Кройдон – они ничем от него не отличаются.

– Я знаю, – сказала она задумчиво. – Я не очень-то последовательна, верно? То я говорю, что не смогу жить в таком месте, то вдруг говорю, что ты не должен и думать о том, чтобы переехать куда-то еще.

– Вот именно. – Чувствовалось, что он озадачен и огорчен. – Нам нужно найти такое место, чтобы и тебе там было хорошо, и мне.

– Подходит только один вариант, Джо.

– Какой же?

Она улыбнулась:

– Нужно что-то сделать с Уилстоном.