В тот день вечером в Куантане, в июле 1942-го, в дом управляющего округом, где разместился капитан Сугамо, пришел сержант и доложил, что австралиец все еще жив. Капитан Сугамо был весьма удивлен и, поскольку до ужина оставалось еще полчаса, решил пройтись до места казни, чтобы все увидеть своими глазами.

Пленный, лицом к дереву, висел на гвоздях. На месте спины у него было черное месиво; на земле темнели пятна крови, свернувшейся и засохшей под палящим солнцем. Тело и кровь, всё покрывали тучи мух. Но человек был жив; как только капитан Сугамо наклонился, он приоткрыл глаза, пытаясь понять, кто к нему подошел.

Все-таки европейцам не дано постичь японскую логику. Когда капитан Сугамо понял, что искалеченный, полумертвый австралиец узнал его, он отвесил поклон и с искренним почтением сказал:

– Я готов исполнить ваше последнее желание.

– Подай мне черного цыпленка и бутылку пива, чертов ублюдок, – отчетливо произнес рингер.

Капитан Сугамо стоял возле того, что осталось от человека, прибитого к дереву, и лицо его было совершенно бесстрастно. Повернувшись на каблуках, он направился к дому. Зайдя в тень, он крикнул денщика и велел ему подать закрытую бутылку пива и стакан. Пива нигде нет, сказал солдат. Капитан Сугамо и сам это знал; он приказал денщику пробежаться по всем китайским забегаловкам и найти пиво, даже если это будет последняя бутылка во всем Куантане.

Солдат вернулся через час; капитан Сугамо сидел все в той же позе. Зайдя в комнату с большой опаской, денщик доложил, что пива в Куантане нет. Сугамо прогнал его, и тот охотно вышел вон. Смерть для капитана Сугамо была чем-то священным. Она неумолимо приближалась к австралийцу, и, обещая во всеуслышание исполнить его последнее желание, офицер не мог помыслить не сдержать слова. Если бы только удалось достать бутылку пива! Тогда бы он даже пожертвовал одного из оставшихся черных леггорнов и послал бы тарелку с жареным цыпленком и пиво умирающему возле дерева; он даже мог бы подать их сам! Для солдат это был бы хороший образец поведения воина, который чтит кодекс бусидо. Но, к несчастью, достать пиво оказалось невозможно. Целиком последнее желание умирающего выполнить было нельзя, а значит, и резать черного леггорна не имело смысла. Сугамо не мог выполнить свои обязательства, а не исполнив предсмертное желание австралийца, не мог и показать пример следования кодексу бусидо. Избежать позора удалось бы, только не позволив австралийцу умереть.

Сугамо крикнул сержанта и велел тому взять еще кого-нибудь в напарники и прийти на спортплощадку с носилками. Они выдернули гвозди из рук умирающего, аккуратно сняли его с дерева, уложили лицом на носилки и отнесли в госпиталь.

Австралиец остался жив – и как будто лопнула проволока, стягивающая сердце Джин. Она тихонько ушла к морю и села под тенью растущей на мысу казуарины, чтобы обдумать этот невероятный случай. Солнце сверкало в волнах прибоя так ярко, песок был таким белым, а море – таким синим, что Джин смотрела на все это как завороженная. Казалось, что она вдруг вышла из темного туннеля, по которому шла шесть лет. Джин хотелось молиться, но она никогда не отличалась набожностью и не знала молитвы, которая отвечала бы ее чувствам. И тут на ум ей пришли слова из молитвы, которую они читали в школе. Сидя на берегу, снова и снова она повторяла про себя: «Спасибо тебе, Господи, что вывел нас из тьмы». Ее тьму развеяли землекопы.

Вечером она вернулась в деревню и снова завела разговор с Сулейманом; но ни он, ни его сыновья почти ничего не смогли добавить к тому, что уже рассказали раньше. Австралиец долго лежал в куантанском госпитале, но сколько именно – они не знали. Целый год, предположил Якуб, имея в виду просто некий долгий срок; Хуссейн возразил – три месяца, а Сулейман сказал, что его видели в сингапурской тюрьме, он ходил там с двумя палками; но когда именно это было – Джин от старика так и не добилась.

Пришла пора уезжать, но Джин хотела дождаться, когда будут готовы колодец и прачечная; старшие женщины долго думали, как лучше ее устроить, потом плотники начали работу, и вот уже бетонные скамьи, готовые, сохли в опалубке. Когда на дне колодца показалась вода, плотники начали ставить столбы для прачечной. Наконец, почти одновременно, и колодец, и прачечная были закончены. Два дня ушло на то, чтобы вычерпать из колодца всю муть, а потом состоялась церемония открытия; Джин стирала свой саронг, женщины, смеясь и радуясь, толпились в прачечной, а мужчины, терпеливо ждавшие в отдалении, только диву давались, как это так вышло, что они позволили женщинам так долго смеяться. На другой день Джин послала в Куала-Ракит гонца с телеграммой для Уилсон-Хейса; она просила прислать за ней джип, и через пару дней машина действительно прибыла. Слушая робкие напутствия жителей деревни, Джин всплакнула; она возвращалась на родину, но за собой оставляла три года своей жизни, а сделать это не так-то просто.

Она приехала в Резиденцию Кота-Бару уже затемно и так устала, что даже отказалась от ужина. Зато в спальне ее ждали чашка чая и фрукты, и еще она долго нежилась в горячей ванне, сняв наконец саронг. Спальня была просторной и прохладной; Джин забралась в кровать под москитный полог; она уже засыпала, а перед глазами у нее все мелькали рингер Харман, и красная земля в окрестностях Алис-Спрингса, и юро, и дикие лошади брамби. Наутро, после завтрака, пока еще было прохладно, Джин прошлась вместе с Уилсон-Хейсом по саду Резиденции. Она рассказала ему, чем занималась в Куала-Теланге, и он спросил, почему она решила устроить прачечную.

– Я же видела, что им плохо без нее, – ответила Джин. – Женщины не любят стирать белье на виду, тем более мусульманки.

Он помолчал с минуту, потом заметил:

– Вы, пожалуй, открыли для местных новую страницу. Теперь в каждой деревне захотят так сделать. А откуда у вас план всего этого – ну, как устроить слив и все такое?

– Да мы сами все придумали, – ответила она. – Женщины прекрасно знали, что им нужно.

Пока они брели вдоль берега реки, бурой, мутной, с полмили шириной (недалеко отсюда она впадала в море), Джин рассказала об австралийце; теперь она могла уже свободно говорить обо всем этом, даже о самом плохом.

– Его зовут Джо Харман, – сказала она, – он приехал откуда-то из-под Алис-Спрингса. Мне бы ужасно хотелось повидать его. Как вы думаете, в Сингапуре могут что-то знать о нем?

– Вряд ли, – покачал он головой, – войска юго-восточной Азии[9] расформированы; думаю, в Сингапуре не осталось сведений о военнопленных.

– Как же мне узнать о нем?

– Вы сказали, он из Австралии?

Она кивнула.

– Я думаю, вам стоит написать в Канберру, – сказал он. – У них должен быть реестр всех австралийских военнопленных. Номера его части вы, наверное, не знаете?

– Боюсь, что нет.

– Зная номер части, было бы, конечно, проще его найти – вряд ли в войсках окажется один Джо Харман. Я напишу нашему министру обороны, то есть, как сейчас принято говорить, главе Министерства обороны. А вы сделайте запрос в Министерство обороны Австралии, в Канберру. Что-нибудь они наверняка должны ответить. Вам ведь нужен только адрес, по которому вы могли бы ему написать?

Джин глядела за реку, туда, где росли каучуковые деревья и кокосовые пальмы.

– Да, наверное. Хоть бы какой-нибудь адрес. До войны он работал на скотоводческой станции Воллара, это где-то около Алис-Спрингса. Якобы они обещали оставить за ним место.

– Тогда я, пожалуй, напишу туда, – сказал он. – Может, так мы найдем его скорее, чем через Канберру.

– Да я и сама могу туда написать, – помолчав, сказала она. – Мне бы так хотелось его увидеть. Это же из-за нас с ним такое случилось…

Она планировала вернуться в Сингапур и купить там недорогой билет на корабль до Англии; в случае, если бы пришлось ждать слишком долго, она бы временно устроилась на работу – на несколько недель или месяцев. Но на следующий день выяснилось, что «Дакота», принадлежащая Малайским авиалиниям, по пути из Сингапура делает посадку в Куантане.

– Как вы думаете, в Куантане есть какая-нибудь гостиница, где я могла бы на денек остановиться? – спросила вечером Джин у Уилсон-Хейса.

– Вы хотели бы туда съездить? – мягко уточнил он.

– Наверное, – ответила она. – Я могла бы там зайти в госпиталь, может быть, им что-то известно.

– Вам лучше остановиться у Дэвида и Джойс Боуэн, – сказал он. – Боуэн – это управляющий округом; он будет рад вам помочь.

– Да мне бы не хотелось причинять людям неудобства, – сказала она. – Лучше уж я устроюсь в гостинице. Я ведь в Малайе не новичок.

– Именно поэтому Боуэн и рад будет вас принять, – заметил он. – Вы ведь в этих краях известная личность. Он себе не простит, если вы поселитесь в гостинице.

– Серьезно, люди обо мне такого мнения? – удивилась Джин. – Да ведь каждый бы на моем месте делал то же самое.

– Делал бы или нет, это неизвестно, – ответил он. – А вы уже точно сделали.

На следующий день она вылетела в Куантан. Экипажу уже откуда-то было известно о ней; через полчаса после взлета подошла стюардесса-малайка и сказала:

– Мы сейчас будем пролетать над Куала-Телангом, мисс Паджет. Если вы захотите посмотреть, то капитан Филби приглашает вас в кабину.

Джин прошла в дверь и встала за спиной пилотов; самолет снизил высоту до семидесяти футов и сделал круг над деревней; Джин увидела колодец и новую пальмовую крышу прачечной, а люди внизу стояли и смотрели на самолет. Вон Фатима, и Зубейда, а вот Мат Амин. Потом самолет выровнял курс и двинулся в сторону побережья; Куала-Теланг остался позади.

Боуэны встретили ее на аэродроме, который был в десяти милях от Куантана; Уилсон-Хейс послал им утром телеграмму. Муж с женой держались дружелюбно и просто, и когда они сели пить чай в доме управляющего, в той самой гостиной, где сидел капитан Сугамо, Джин без колебаний рассказала им про австралийского солдата, которого мучили японцы. Госпиталем сейчас руководит сестра Фрост, сказал Боуэн, но наверняка в штате остался кто-нибудь из тех, кто работал там в 1942-м. После чая они поехали в госпиталь поговорить с сестрой Фрост.

Она приняла их у себя в кабинете, сверкающем чистотой и пропахшем чем-то дезинфицирующим. Это была англичанка лет сорока.

– Нет, в штате никого с той поры не осталось, – сказала она. – Санитарки, как и бывает в госпиталях, все повыходили замуж. Дольше двух лет никто из них не задерживается. Даже не знаю, чем вам и помочь.

– А Филлис Уильямс? – спросил Боуэн. – Она ведь тоже здесь няней работала?

– А, эта, – пренебрежительно протянула сестра. – Да, она работала у нас в начале войны, пока не вышла замуж, ну, за этого человека. Она, может быть, что-то и помнит про ту историю.

Они вышли из госпиталя, и, пока машина ехала к Филлис Уильямс, миссис Боуэн просветила Джин.

– Понимаете, дорогая, она метиска. Очень смуглая, почти как малайка. И она вышла замуж за китайца, его звали Бун Тай Лин, он привозил кино. Получился, что называется, смешанный брак, но им как будто и дела никакого не было. Она католичка, разумеется.

Вот это «разумеется» всегда удивляло Джин.

Покосившийся деревянный домик Бун Тай Лина стоял на горе, выходя окнами на гавань. Боуэн не стал подъезжать к самому дому, и они прошлись пешком по усеянному мусором переулочку. Филлис Уильямс, жизнерадостная смуглая женщина, приветливо встретила их дома, окруженная четырьмя детьми и в явном ожидании пятого. Она провела их в обшарпанную гостиную, главным украшением которой служили оловянные пивные кружки, выстроенные в рядок, и олеография, изображающая короля и королеву в парадных одеждах.

Ее английский был весьма хорош.

– О да, я помню этого бедного парня, – сказала она. – Джо Харман, так его звали. Три или четыре месяца я за ним ходила. Вы не поверите, в каком состоянии его принесли. Мы и представить не могли, что он выживет. Но он-таки выжил. Раны затянулись необычайно быстро – видимо, он обладал огромным запасом сил. Он сам говорил: зажило как на собаке.

Она повернулась к Джин.

– А вы та самая леди, которая вела женщин и детей из Панонга? – спросила она. – Так я и подумала. Это замечательно, что вы вернулись! Вы знаете, он спрашивал про вас и вашу партию у всех, кто мог хоть что-то об этом знать. Мы-то, понятно, ничего не знали, а у ужасного капитана Сугамо ни у кого даже мысли не было спросить… Напомните, пожалуйста, как ваша фамилия?

– Паджет. Джин Паджет.

– Нет, он называл другое имя, – озадачилась женщина. – Он, наверное, еще про кого-то спрашивал. Я забыла, какое имя он называл, но точно не ваше. Я-то думала, это про вас речь шла.

– Может, миссис Фрит.

– Нет-нет. Я вспомню, попозже.

Это было почти все, что она могла им рассказать. Как только австралиец встал на ноги, его отправили в сингапурский лагерь; больше о нем ничего не слышали. Они надеялись, что он выздоровел окончательно; хотя мышцам спины понадобились бы для восстановления годы – если вообще они могли полностью восстановиться. Больше Филлис ничего не знала.

Вскоре гости распрощались и направились по замусоренной улочке обратно к своей машине. Почти уже спустившись с горки, они услышали, как хозяйка окликает их с веранды:

– Я вспомнила, какое имя он произносил! Миссис Бунг! Вы ее знаете?

Джин рассмеялась и крикнула ей в ответ:

– Да это он меня так называл!

– Я так и думала, – довольно сказала женщина.

Возвращаясь домой, они проехали мимо спортивной площадки. Там были натянуты сетки, и одна-две пары состязались в теннис; какой-то молодой человек европейской наружности даже играл с местной девушкой. Возле корта стояли трое зрителей. А под деревом, на котором когда-то висел измученный человек, на земле, которая когда-то вся пропиталась кровью, сидели две малайские женщины и болтали друг с дружкой, пока их детишки играли неподалеку. Как мирно все это выглядело в мягких лучах закатного солнца…

Джин провела ночь в доме Боуэнов, а на следующий день отправилась на «Дакоте» в Сингапур. Уилсон-Хейс посоветовал ей несколько отелей, и она остановилась в «Адельфи», напротив кафедрального собора.

Спустя пару дней она отправила мне письмо. Оно получилось длинным, на восьми листах; кое-где чернила были смазаны рукой, влажной от пота – в таком климате это неизбежно. Сперва она описала мне все, что случилось в Куала-Теланге – рассказала и про землекопов, и про то, что Джо Харман остался жив. «…И теперь совершенно непонятно, – продолжала она, – как же мне его найти. Вы ведь помните: всё это произошло из-за нас. Он знал, что такое капитан Сугамо и как это рискованно, и все равно украл для нас цыплят. Я должна найти его адрес и убедиться, что с ним все в порядке; вряд ли после таких ужасных увечий он по-прежнему работает скотоводом. Такие люди, как он, всегда находят свое место в жизни, лишь бы только встать на ноги; но я боюсь: а если его опять положили в госпиталь? Вдруг он останется навсегда на больничной койке? Я думала написать ему в Воллару, это та скотоводческая станция под Алис-Спрингсом, где он жил. Но ведь если он не может работать скотником, то вряд ли туда вернулся, а ответа из такой глуши можно ждать годами, если вообще дождешься. Я хотела также написать в Канберру, но мне это кажется почти безнадежным. И это подводит меня к той мысли, Ноэл, с которой я села писать это письмо, и я надеюсь, что она не слишком вас шокирует. Не подумайте, что я сошла с ума, но я собираюсь отсюда поехать в Австралию. Билет на “Плеяду” до Дарвина стоит шестьдесят фунтов, а из Дарвина до Алис-Спрингса ходит автобус; за два-три дня я доберусь, зато это будет гораздо дешевле, чем лететь на самолете. Когда я расплачусь в отеле, у меня еще останется сто семь фунтов, это не считая денег за следующий месяц. Я поеду в Алис-Спрингс и оттуда доберусь до Воллары и там все как следует разузнаю; должен же хоть кто-нибудь из тамошних знать, что с ним случилось и где он сейчас. Здесь в отеле поселились офицеры торгового флота, чудесные молодые люди, они сказали мне, что в Англию идут пароходы из Таунсвилла, это в Квинсленде, на восточном побережье Австралии, или из Брисбена, и я смогу взять себе каюту. Я заходила в “Чартеред Банк” на Раффлз-плейс – его сотрудник был очень мил – и попросила перевести мои деньги за следующий месяц в Алис-Спрингс, в Банк Нового Южного Уэльса; теперь мне хватит денег, чтобы добраться до Таунсвилла или Брисбена. Так что если будете писать мне – делайте пометку “Для передачи в Банк Нового Южного Уэльса, Алис-Спрингс”, потому что, чувствую, я нескоро попаду домой.

Я вылетаю в четверг на “Плеяде”; когда вы получите это письмо, я буду уже где-то в Австралии. У меня такое чувство, что я доставляю вам слишком много хлопот, Ноэл; и мне столько всего надо будет рассказать вам, когда я приеду. Думаю, дорога домой из Таунсвилла или Брисбена займет не больше трех месяцев; значит, самое позднее, я попаду домой на Рождество».

Снова и снова с горьким разочарованием я перечитывал ее письмо. Ведь, ожидая ее возвращения, я придумал для нее столько всяких развлечений. Похоже, моя однообразная стариковская жизнь совсем замутила мне мозги. Когда я читал ее письмо в третий раз, ко мне в кабинет с пачкой разных бумаг вошел Лестер Робинсон. Я опустил письмо.

– Это от моей девицы Паджет, – сказал я. – Помните, наследница Макфаддена, мы ее еще опекаем? Пишет, что не собирается возвращаться домой. Направляется из Малайи в Австралию.

Он посмотрел на меня и, видимо, прочитав разочарование на моем лице, мягко сказал:

– А я говорил: будь она помладше, с ней было бы меньше хлопот.

Я глянул на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, но он перевел разговор на бесхозную дорогу в Колчестере, и момент был упущен.

Как будто в темном тумане, продолжил я свою работу; туман не рассеялся и тогда, когда вечером я вошел в двери своего клуба. Только после обеда, в библиотеке, взяв в руки томик Горация, я немного пришел в себя; я подумал, что, нагрузив свою голову латынью, скорее приведу мысли в порядок. Но видно, совсем я забыл своего Горация; вдруг на странице как будто высветилась фраза – последний раз я читал ее сорок с лишним лет назад и с тех пор не вспоминал, – и сразу все в моей душе опять пошло кувырком: «Dulce ridentem lalagen amabo, dulce loquentem»[10]. Фраза эта была частью моей юности; да что я, многие влюбленные юноши знали ее наизусть. Не в силах продолжать чтение, сидел я и представлял, как в автобусе дальнего следования едет в Алис-Спрингс нежно улыбающаяся и сладкоголосая Лалага. Потом волевым усилием разогнал свои неуместные фантазии, встал и поставил книгу обратно на полку.

Прошло около недели. Я сидел в своем кабинете, когда ко мне зашел Дерек Харрис – я только что закончил разговор со своим клиентом. Славный, крепкий парень, Дерек был одним из двух наших стажеров; рано или поздно, думал я, он станет моим партнером.

– С вами хочет поговорить один человек, сэр, – сказал он.

– Что за человек? – осведомился я.

– Некто Харман, – ответил он. – Он пришел без записи и уже целый час сидит в приемной. Сержант Ганнинг попросил меня приглядеть за ним, пока вы заняты. Я предложил ему свою помощь, но он все равно хочет вас видеть. Я понял, что это связано с мисс Паджет.

А я-то никак не мог догадаться, где я раньше слышал это имя; невероятно, подумал я.

– Что он за человек? – спросил я у Дерека.

– Похоже, откуда-то из колоний приехал, – с широкой ухмылкой ответил он, – может, из Австралии. Лицо такое обветренное.

– Похож он на трезвомыслящего человека?

– Да, вполне, сэр. Не меньше, чем любой англичанин.

Ситуация начинала проясняться, и все же мне не верилось, чтобы австралийский скотник приехал ко мне в контору на Чансери-лейн.

– Его ведь зовут Джозеф? – спросил я.

– Вы с ним знакомы, сэр? Его имя Джо Харман. Так вы примете его?

– Да, пригласите его, – кивнул я.

Харрис вышел. Я стоял у окна, глядел на серенькую улицу и размышлял, что значит этот визит, как все так могло произойти и насколько откровенным я могу с ним быть.

Открылась дверь. Я обернулся и увидел светловолосого коренастого мужчину среднего роста, лет тридцати – тридцати пяти, как мне показалось. На дочерна загорелом квадратном лице сияли ярко-голубые глаза. Красавцем его нельзя было назвать; и хоть смотрел он упрямо, но выглядел просто и добродушно. Он подошел ближе, и я заметил его немного странную, скованную походку.

– Мистер Харман? – Я протянул ему руку. – Моя фамилия Стрэхен. Вы хотели меня видеть?

Пожимая ему руку, я не удержался и взглянул на нее. Тыльная сторона руки была обезображена большим шрамом.

– Не хочу отнимать у вас много времени, – сказал он, замявшись. Он явно ощущал себя не в своей тарелке.

– Ничего страшного, мистер Харман, – ответил я. – Присаживайтесь, пожалуйста. Чем я могу вам помочь?

Я усадил его в кресло для клиентов около моего стола и предложил сигарету. Он вынул из кармана жестянку весьма странного вида, достал оттуда восковую спичку и так умело чиркнул ею по ногтю большого пальца, что спичка загорелась, а сам он не обжегся. На нем были новые костюм с рубашкой из магазина готовой одежды и галстук, для Лондона слишком расписной.

– Может быть, вы знаете что-нибудь про мисс Паджет? – спросил он. – Ну, где она живет и что-нибудь в этом роде.

– Мисс Паджет – мой клиент, мистер Харман, – с улыбкой сказал я. – Похоже, вам известно об этом. А информация о клиентах носит конфиденциальный характер, вы, наверное, и об этом знаете. Вы ее друг?

– Да, что-то вроде того, – еще больше смутившись, ответил он. – Мы виделись во время войны, в Малайе. Я понимаю, вы ведь меня совсем не знаете. Я сам из Квинсленда. Работаю на станции на Северной территории, в двадцати милях от Уилстона.

Он говорил очень медленно, как будто обдумывая каждое слово, но не от смущения, а просто потому, что у него была такая манера.

– Ну, то есть это от главной усадьбы двадцать миль, а так станция еще вдоль каждого из ручьев миль на пять тянется. Она называется Мидхерст. Наш адрес – Уилстон, Мидхерст.

Я сделал пометку у себя в блокноте и улыбнулся.

– Далеко вы от дома заехали, мистер Харман.

– Что есть, то есть, – ответил он. – У меня в Англии всего и знакомых, что мисс Паджет, да еще один приятель, он живет в Гейтсхеде на севере Англии, мы с ним в лагере познакомились. Я сюда в отпуск приехал, вот и подумал: вдруг мисс Паджет будет рада узнать, что я в Англии; только вот адреса ее у меня нет.

– Не самое близкое место для отдыха вы выбрали, – заметил я.

– Да это мне просто повезло, – смущенно улыбнулся он. – Я выиграл «Шкатулку».

– «Шкатулку»?

– Ну да, «Золотую Шкатулку». Здесь у вас ее проводят?

– Боюсь, я никогда даже не слышал об этом, – покачал головой я.

– Вот так да, – сказал он. – А у нас в Квинсленде без этой «Шкатулки» никуда. Это такая лотерея, которую проводят для сбора денег на обустройство больниц.

– Вот оно что, – ответил я. – Так вы выиграли в ней какой-то приз?

– Приз! – повторил он. – Выиграл ли я приз? Да я тысячу фунтов выиграл – ну, не английских, конечно, фунтов, а наших, австралийских, но все равно – целую тысячу. Я в каждую «Шкатулку» покупал билет; у нас все их берут. Не беда, что ничего не выиграешь, зато больницы строят; а они иногда бывают даже нужнее, чем призы. Вы бы видели, какую больницу на шкатулочные деньги в Уилстоне возвели. Три палаты, да в каждой по две койки, да две комнаты для медсестер, да еще отдельный флигель для доктора. Правда, в нашу глушь пока никак докторов не заманишь. Там и рентген есть, и радиосвязь – на случай, если нужно вызвать скорую помощь из Кернса, ну, самолет, разумеется. Без «Шкатулки» у нас ничего бы этого не было.

– Что, и за самолет тоже «Шкатулка» платит? – заинтересовался я.

– Ну нет, – покачал он головой. – Порядок такой: раз в год каждая семья платит скорой помощи Кернса семь с лишним фунтов. Поэтому, если какого-то больного нужно доставить в Кернс, медсестра вызывает по радиосвязи самолет и больной отправляется в больницу в Кернс. Для него это бесплатно, он ведь уже заплатил свои семь фунтов.

– А далеко оттуда до Кернса?

– Миль триста будет.

– Скажите, мистер Харман, – вернулся я к нашему делу, – а как вы узнали, что мисс Паджет – мой клиент?

– Когда мы встречались в Малайе, она мне говорила, что живет в Саутгемптоне, – ответил он. – Я думал, вдруг она рада будет меня увидеть, а адреса у меня не было, вот поэтому я просто приехал и поселился в гостинице. Ну, скажу я вам, первый раз в жизни увидел город после бомбежки… В общем, взял я телефонную книгу да и стал звонить всем Паджетам подряд, но все без толку; узнал только, что ее тетя живет в Уэльсе, в городке под названием Колуин-Бей. Ну вот, отправился я в этот Колуин-Бей.

– Что, просто вот так сразу взяли и поехали?

– Ну да, – кивнул он. – Ее тетя меня, поди, за жулика приняла или за еще кого похуже. Ничего мне не сказала, ни адреса ее, ничего. Единственное, сказала, что вы ее опекун, не знаю, правда, что это значит. Вот я к вам и обратился.

– А давно вы прибыли в Англию? – спросил я.

– В прошлый четверг – стало быть, пять дней уже здесь.

– Вы плыли до Саутгемптона?

– Не, я летел из Австралии, «Квонтасом». За меня в Мидхерсте остался хороший скотник, Джим Леннон, но надолго я все равно не могу уехать, самое большее – на три месяца. Сейчас на Территории затишье. Сезон заканчивается в марте, а в апреле мы гоним скот вниз по Джулия-Крик, оттуда уже ходят поезда. У меня на откорме было тыщи полторы голов, и все это стадо я отправил на поезде в Рокхемптон. Потом рванул в Мидхерст, поговорить с миссис Спирс – это хозяйка Мидхерста – насчет артезианской скважины. Если эту скважину пробурить в Виллоу-Крике, она ежедневно будет давать самотеком тридцать тысяч галлонов воды. А если эту воду направить на двадцать миль к юго-востоку от усадьбы, то у нас и в самую засуху на той стороне проблем с водой не будет. Ну, вроде миссис Спирс поняла меня. Пока то, пока се – три недели ушло. А в конце октября мне уж опять нужно вернуться в Мидхерст, новый скот принимать, да надо торопиться, потому что в Рождество дожди польют. Вот я и подумал, что лучше уж мне лететь на самолете.

Немного у него от тысячи фунтов после самолета осталось, подумал я.

– Вы прибыли в Лондон и потом прямиком направились в Саутгемптон?

– Точно так, – ответил он.

– А потом поехали в Северный Уэльс и оттуда опять вернулись в Лондон?

– Точно так.

Улыбнувшись, я взглянул на него:

– Похоже, вы очень сильно хотите встретиться с мисс Паджет.

Он поднял на меня глаза:

– Что ж, так и есть.

Я откинулся на спинку стула.

– Боюсь, мистер Харман, мне придется вас огорчить. Мисс Паджет уехала за границу.

Он уставился на свою шляпу. Потом поднял голову:

– Не очень далеко? Если во Францию или куда-нибудь навроде того, так я ее смогу там найти.

– Она путешествует по Востоку, – сказал я.

– Ясно, – ответил он тихо.

Я проникся к нему симпатией, но чем я мог ему помочь? Человек проделал двенадцать тысяч миль или около того, чтобы найти Джин Паджет, и только что понял, что найти ее не получится. Это была большая неудача – очень мягко говоря, – и он встретил ее достойно.

– Вот что мы с вами можем сделать, – сказал я, поразмыслив. – Напишите ей письмо, а я пошлю его авиапочтой. Боюсь только, что раньше чем через месяц ответ не придет.

Он засиял:

– Так и поступим! Не мог же я проделать такой путь только для того, чтобы узнать, что она уехала невесть куда!

Он помолчал немного и сказал:

– А какой же адрес мне написать на конверте?

– Мы не даем адреса наших клиентов, мистер Харман, – ответил я. – Вы напишите само письмо и завтра утром мне принесите. А я приложу к нему небольшую записочку насчет того, как оно у меня оказалось, и отправлю его. И тогда, если Джин захочет увидеть вас, она сама с вами свяжется.

– Думаете, она может и не захотеть? – испытующе глядя на меня, спросил он.

– Я не знаю, мистер Харман, – улыбнулся я. – Но я почти уверен: если она узнает, что вы искали ее в Англии, она напишет вам. Одно я вам могу сказать точно: я опекаю ее интересы и не могу давать ее адрес каждому, кто захочет его узнать.

Я помолчал, потом продолжил:

– Я должен вам кое-что сказать. Мисс Паджет весьма богата; таких женщин часто атакуют разные нечистоплотные люди. Я не хочу сказать, что вы один из таких охотников за деньгами. Я хочу сказать: обязательно напишите ей, но дайте самой решить, хочет ли она с вами встретиться. Если вы считаете себя ее другом – вы согласитесь со мной, что это разумно.

– Я и не думал никогда, что у нее есть деньги, – озадаченно глядя на меня, сказал он. – Она говорила, что работает простой машинисткой в конторе.

– Так оно и было, – сказал я. – Она получила наследство совсем недавно.

Он ничего не ответил.

– Давайте встретимся с вами завтра, мистер Харман, – предложил я и заглянул в свой ежедневник. – Скажем, в двенадцать дня. Напишите ей все, что вы хотите, и принесите письмо мне. А завтра вечером я его отправлю.

– Хорошо, – сказал он и поднялся. Вслед за ним встал и я.

– Где вы остановились, мистер Харман? – спросил я у него.

– В отеле «Кингсвей Палас».

– Хорошо, мистер Харман, значит, жду вас завтра в двенадцать дня.

Весь вечер я не мог найти себе места, все спрашивал себя, верно ли я поступил, что не дал ему адреса. Мрачно представлял я себе, как будет возмущена Джин, когда узнает, что это случилось именно тогда, когда она искала его по всей Австралии. Хотя, с другой стороны, я ведь предложил ему отправить письмо, так что он вполне мог обойтись и без адреса. Одного я не понимал: почему вдруг спустя шесть лет его озарила мысль найти Джин? Спрошу его об этом завтра, решил я, завтра, когда он придет ко мне со своим письмом.

Настал следующий день, пробило двенадцать, но Харман не появился. Я ждал его до часу, потом пошел обедать.

В три часа я начал слегка волноваться. Следующий ход был за ним. Если он сейчас растворится в воздухе, Джин Паджет никогда мне этого не простит и будет совершенно права. В череде клиентов я выкроил минутку, позвонил в отель «Кингсвей Палас» и попросил позвать к телефону мистера Джозефа Хармана. Мне ответили, что мистер Харман ушел после завтрака и не оставил никакой информации. Я попросил передать ему, чтобы он позвонил мне, как только вернется.

Наступил вечер, а звонка все не было.

В половине десятого я опять набрал номер отеля, но мистер Харман еще не вернулся, сказали мне.

Наутро, в восемь часов, я позвонил им опять. Мне сообщили, что мистер Харман не ночевал в отеле, хотя багаж его все еще в номере.

Сразу по приходу в контору я вызвал Дерека Харриса.

– Харрис, – сказал я, – мне нужно, чтобы вы нашли этого австралийца, Хармана.

Я объяснил ему вкратце, что произошло.

– Наберите отель и, если там все без изменений, начинайте уже обзванивать полицейские участки. Я ему сообщил кое-какие неприятные новости; может, он пошел куда-нибудь топить свое горе в вине?

Харрис вернулся через четверть часа.

– Вы, должно быть, ясновидец, сэр. Он вчера в стельку пьяный разгуливал по Боу-стрит, и его забрали в каталажку.

– Он друг мисс Паджет. Вы ведь помните его. Сходите, пожалуйста, на Боу-стрит. У кого он в участке?

– У мистера Хорлера.

Я глянул на часы:

– Идите прямо сейчас. Если у него нет денег, заплатите за него штраф. Потом позвоните мне. Если все уладите, садитесь на такси и приезжайте ко мне домой. Я буду ждать там вас обоих.

Часть своих срочных дел я отложил, другую поручил Лестеру, а сам поехал к себе на квартиру. Там как раз прибиралась домработница, и я попросил ее приготовить свободную комнату для моего гостя. Еще поручил ей приготовить обед из трех-четырех блюд, дал ей денег и отправил в магазин за продуктами.

Через полчаса приехал Харрис вместе с Харманом. Я встретил их в прихожей. После ночи в участке австралиец был бодр и трезв, но в одежде у него имелся небольшой беспорядок: он потерял одну туфлю, булавку для воротничка и шляпу.

– Доброе утро, мистер Харман, – сказал я. – Я подумал, что вам лучше будет привести себя в порядок. В таком виде в отеле лучше не появляться.

Он взглянул на меня:

– Да, вчера я маленько перебрал.

– Это заметно. Вы можете принять ванну и побриться. Пойдемте, я вас провожу.

Я провел его по квартире.

– Вот ваша комната, – улыбаясь, я оглядел его с головы до ног. – Я дам вам чистую рубашку и воротничок и можете померить мои туфли. Если размер не подойдет, то мы пошлем за обувью в магазин.

Он кивнул. Потом сказал:

– Что-то не разберу, для чего вы это все придумали. Я и так в полном порядке.

– Сейчас примете ванну, побреетесь и станете еще краше, – сказал я. – А то мисс Паджет мне не простит, если я отпущу ее друга на улицу в таком вот виде.

Он посмотрел на меня в замешательстве. Я повернулся и вышел в гостиную, где меня дожидался Харрис.

– Спасибо, Дерек, – сказал я. – Дорого все обошлось?

– Сорок шиллингов, и дело в шляпе, – ответил он.

Я открыл кошелек и отдал ему деньги.

– У него с собой что-нибудь было? – спросил я.

– Осталось четыре шиллинга и четыре с половиной пенса, – ответил он. – А было фунтов семьдесят – точно он не помнит.

– Похоже, он не слишком расстроен, – заметил я.

– Да уж, – рассмеялся Харрис. – Не сказать что он сильно переживает.

Я отправил Харриса обратно в контору, а сам сел написать несколько писем, пока Харман принимает ванну. Вскоре он вернулся в гостиную, и снова я обратил внимание на его необычную скованную походку.

– Так все по-дурацки вышло, – неловко сказал он. – Я все свои деньги где-то просадил. Мистеру Харрису пришлось даже за меня платить штраф. Но у меня есть с собой одна штука – аккредитив называется, мне его дали в Брисбене, в банке. Я получу по нему деньги и верну мистеру Харрису.

– Ну и хорошо, – ответил я. – Теперь предлагаю вам позавтракать.

– Не, я пока не хочу. Может, попозже в отеле перекушу.

– Ничего не выйдет, – сказал я. – Моя служанка уже кое-что для вас приготовила.

Я вышел, чтобы распорядиться о завтраке, и опять вернулся в гостиную; он стоял у окна.

– Вы не принесли мне письмо, – осторожно сказал я.

– Я передумал, – ответил он. – Ни к чему все это.

– Ни к чему?

– Ну да. Не буду я писать никакого письма.

– Напрасно, – тихо сказал я.

– Может быть. Я долго думал и решил, что ничего писать не буду. Поэтому и не пришел к вам вчера.

– Дело ваше, – ответил я. – Ну, сейчас позавтракайте, а потом, может, расскажете мне, почему вы так решили.

Я проводил его в столовую, а сам засел опять за свои письма. Через четверть часа он вернулся ко мне в гостиную.

– Пожалуй, мне пора, – неловко сказал он. – Ничего, если я днем зайду и передам ваши туфли прислуге?

Я встал и предложил ему сигарету.

– Подождите уходить, расскажите мне еще что-нибудь о себе, – попросил я. – Завтра-послезавтра я буду писать письмо мисс Паджет, наверняка она захочет узнать о вас побольше.

Держа в руке сигарету, он уставился на меня:

– Вы собираетесь ей написать, что я приезжал?

– Конечно.

Он помолчал, потом сказал по-квинслендски неторопливо:

– Лучше уж, мистер Стрэхен, об этом не вспоминать. Не пишите ей вообще ничего про меня.

Я чиркнул спичкой и дал ему прикурить.

– Вас смутило ее наследство?

– Это вы про деньги?

– Да.

– Я мужчина, – усмехнулся он, – меня не интересует, сколько у девушки денег. Уилстон – вот что меня смутило.

Пожалуй, греческий с латынью мне и то проще было понять.

– Знаете, Джо, – мне подумалось, если назвать его Джо, то разговор пойдет легче, – если вас не затруднит, присядьте, пожалуйста, еще на несколько минут, мне надо кое-что спросить у вас.

– Да я уж вроде и так вам все рассказал, – нерешительно проговорил он.

– Все равно садитесь.

Я помедлил чуть-чуть и спросил:

– Вы ведь познакомились с мисс Паджет во время войны, верно?

– Верно, – ответил он.

– Это было в Малайе, когда вы оба находились в плену.

– Верно.

– Примерно в тысяча девятьсот сорок втором.

– Верно.

– И вы с тех пор не встречались с ней и ни разу ей не писали.

– Верно.

– Я вот что не могу понять, – сказал я; никак меня не хотела покидать мысль, что он мог как-то прослышать о ее деньгах. – Почему вы вдруг захотели с ней встретиться? Ведь прошло целых шесть лет. Откуда такая внезапная идея?

Он взглянул на меня и усмехнулся:

– Да я ведь думал: она замужем.

– Замужем? – Я даже растерялся. – А когда же вы поняли, что она незамужняя?

– Да я это только в мае узнал. Мне сказал пилот, который вывозил их из Кота-Бару – так, по-моему, это место называется, там, в Малайе. А с ним я встретился на Джулия-Крик.

Он гнал свое стадо в полторы тысячи голов от Мидхерста к Джулия-Крик. В помощниках у него были Джим Леннон и два черных скотника. Им предстояло, перебравшись через три реки – Норман, Саксби и Флиндерс, – проделать три сотни миль. В конце марта они вышли из Мидхерста и, продвигаясь в день по десять миль, третьего мая привели свое стадо на железнодорожную станцию Джулия-Крик. Разместили скот в специальных пристанционных загонах и начали отправку. На это могло уйти три дня, не меньше, и Джо вместе с Джимом устроились в гостинице под названием «Почтовая».

По четырнадцать часов в день они загоняли скот в вагоны. Стояла ужасная жара. Все немногое свободное время они проводили в гостиничном баре, накачиваясь холодным светлым австралийским пивом, тем самым, которое вредит только слабакам, не умеющим работать до седьмого пота. Однажды вечером в бар зашли двое мужчин в щеголеватой форме; за кружкой пива выяснилось, что это летчики с «Дакоты», принадлежащей Трансавстралийским авиалиниям. Из правого двигателя стало подтекать масло, вот они и решили остаться здесь на ночь. Харман затеял разговор с первым пилотом. Джо носил старую зеленую парусиновую шляпу от американской военной формы, простую майку, грязные шорты цвета хаки и ботинки на босу ногу; рядом с подтянутым, опрятным летчиком он являл собой разительный контраст, но пилот не первый раз был в глуши, и его это не смущало. Они стали вспоминать войну и скоро выяснили, что оба служили в Малайе. Джо показал свои шрамы на руках – летчики рассмотрели их с интересом. Он рассказал, что его приколотили к дереву и избили; летчики с уважением взглянули на него и заказали для него еще одну кружку.

– Что меня больше всего поразило, – сказал первый пилот, – так это партия женщин и детей, которых никак не могли поместить в лагерь. Они в конце концов нашли себе какую-то деревушку и работали там до конца войны на рисовых полях.

– А где это было? – быстро спросил Джо. – Я видал такую партию.

– Где-то между Куантаном и Кота-Бару. Когда война кончилась, их привезли на грузовиках в Кота-Бару, а я уже с ними летел в Сингапур. Они все были англичане, но выглядели точь-в-точь как малайцы. Одеты на тамошний манер и дочерна загорелые.

– Среди них случайно не было миссис Паджет? – спросил Джо. Он жаждал услышать, что Джин осталась жива.

– Мисс Паджет, – ответил пилот. – Чертовски милая девушка; она у них была за старшую.

– Миссис, – сказал Джо. – Такая, с темными волосами, у нее еще ребеночек был.

– Ну да, с темными волосами, – ответил пилот. – Она за мальчуганом приглядывала, лет четырех, но это не ее ребенок. У него мать по дороге умерла. А эта девушка, единственная среди всех незамужняя, была у них за старшую. А до войны она работала машинисткой в Куала-Лумпуре. Да, мисс Джин Паджет.

Джо воззрился на него:

– А я думал, у нее муж есть.

– Да не замужем она была, я ж говорю. Япошки отобрали у них обручальные кольца, но все равно все было ясно как божий день, потому что всех называли миссис, и только ее одну – мисс Джин Паджет.

– Точно, – проговорил рингер, – ее звали Джин.

Чуть-чуть погодя он вышел на веранду, посмотрел на звезды, а потом пошел, не торопясь, к загонам для скота. Он облокотился на калитку и полночи обдумывал слова, сказанные пилотом.

Я сидел напротив него и внимательно слушал его рассказ.

– Она такая классная, – сказал он бесхитростно. – Вот бы у меня была такая жена. Ну, если я вообще когда-нибудь женюсь.

– Понимаю, – сказал я и улыбнулся. – Так вот почему вы приехали в Англию?

– Конечно, – просто ответил он.

Десять дней спустя Джо, Джим и черный скотник, ведя за собой пятнадцать навьюченных лошадей, вернулись в Мидхерст; целых три месяца с тех пор, как их собрали в феврале на перекличку, они почти не вылезали из седла.

– В общем, мне все это наскучило, – сказал он. – Я сказал миссис Спирс, что в связи с кое-какими делами я больше ну ни минуты не могу здесь оставаться, и в среду с Джоном Даффи отправился в Кернс на хлебном самолете (потом я узнал, что так называют «Дакоту», которая раз в неделю развозит почту), оттуда поехал в Брисбен, а из Брисбена уже сюда.

– Когда же вы успели выиграть «Золотую Шкатулку»? – удивился я.

– Да я вам соврал маленько, – помявшись, ответил он. – Не, я на самом деле ее выиграл, да только не в этом году. Я ее в сорок шестом выиграл, через год после того, как вернулся в Квинсленд. Тогда я и получил тысячу фунтов.

– Понятно, – сказал я. – То есть вы их сразу не истратили?

Он покачал головой.

– Они у меня лежали на случай, если мне удастся купить свою станцию или открыть какое-то скотоводческое дело, ну, что-то типа этого.

– Как вы думаете, сколько денег должно у вас остаться после поездки?

– Да вот те пятьдесят фунтов, которые я могу по аккредитиву получить, минус те сорок фунтов, которые я вам задолжал. Ну, у меня еще, конечно, зарплата остается.

Я молча закурил. Я ничем ему не мог помочь. Шесть лет назад он встретил Джин Паджет и с тех пор жил надеждой встретить девушку, которая хоть немного походила бы на нее. Потом узнал, что Джин не замужем, выгреб все свои скромные сбережения и проехал полмира, чтобы ее отыскать. Это было рискованно, но он, житель австралийской глуши, привык к риску. И он без раздумья поставил все свои деньги на то, что Джин отыщется и захочет стать его женой.

И надо же было такому случиться, что в это самое время она искала его на другом краю земли. Но что-то мешало мне рассказать ему об этом.

– Все-таки так я и не понял, почему вы не хотите написать мисс Паджет, – сказал я наконец. – Вы упоминали что-то насчет Уилстона.

– Именно, – ответил он и замолчал, видимо подбирая слова. – Я долго думал после нашего разговора, мистер Стрэхен. Я, поди, за всю свою жизнь столько не думал. Знаете, все эти разговоры, что, мол, у богатой жены муж под каблуком – мне на них плевать. Была бы девушка хорошая, а сколько у нее денег, мне без разницы, у меня свои есть. Тут дело совсем не в этом.

Он опять замолчал. Потом не торопясь продолжил:

– Я живу в самой что ни на есть глухомани. Я скотник, это единственное, что я умею делать, и мне нравится моя работа. Я не могу жить в больших городах, Брисбене там или Сиднее. Да что говорить, я даже и в Кернс не поеду – чем я там буду заниматься? Я никогда даже и не учился толком, я ведь с самого детства на такой станции живу. Это я не к тому говорю, что не могу много заработать. Я один из лучших рингеров, да и скотиной торгую тоже неплохо. Рано или поздно у меня будет своя станция, и пятьдесят тысяч фунтов в кармане тоже будут. Но если мне подходит моя глухомань, мистер Стрэхен, то женщинам там, видит бог, приходится нелегко.

– В каком смысле? – негромко спросил я; наконец хоть что-то для меня начало проясняться.

– Ну, возьмите, к примеру, Уилстон, – скроил он усмешку. – Радио там нет, один свист; на коротких волнах только дрянь какую-то передают из Брисбена. Фрукты и овощи свежие не купишь. Медсестра говорит, из-за этого многие старики пеллагрой болеют. Дальше, молока свежего нет. Одежды нет; если только в лавке Билла Дункана залежалось какое-нибудь тряпье, рядом с сухим горохом и жидкостью Джея. Мороженого в Уилстоне тоже нет. Газет, журналов, книг – ничего этого не купишь; врача не вызовешь – мы в Уилстон никого не можем заманить. Телефона тоже нет. Бассейна, такого, чтобы девушка в хорошеньком купальнике могла рядом позагорать, тоже нет; хотя вот что-что, а жарища у нас бывает неимоверная. Да в Уилстоне и девушек-то нет. Женщин от семнадцати до сорока едва ли пять человек на весь округ наберется; девушки, стоит им только подрасти, сразу же из Уилстона уезжают. Если хочешь затовариться в Кернсе, лети на самолете, а это по деньгам нехило, или четыре дня гони на джипе, да не забудь потом новые шины купить.

Он помолчал с минутку.

– Для мужчины это шикарное место, там можно и жить, и работать, и деньгу зашибать. Но женщина там не выдержит.

– Ясно, – сказал я. – А в вашей глуши все города такие?

– По большей части, – ответил он. – Есть которые покрупнее, навроде Карри, так там еще ничего. А взять Камувил, или Нормантон, или Беркетаун, или Кройдон, или Джорджтаун – они все точь-в-точь как Уилстон.

Он помолчал немного и продолжил:

– Хотя есть один городок, вот он для женщин подходит. Алис-Спрингс называется. Шикарное место. И для девушек все есть – две картинные галереи, в магазинах все что хочешь, фрукты, мороженое, свежее молоко, бассейн Эдди Маклин, и пообщаться есть с кем, и домики такие, что приятно в них пожить. Там на самом деле шикарно. Но Алис только один такой.

– А почему? – спросил я. – Чем он такой особенный?

– Сам не пойму. – Он почесал в затылке. – Наверное, это потому, что он покрупнее прочих.

– То есть вы думаете, – вернулся я к своей теме, – что если мисс Паджет согласится выйти за вас замуж, то ей будет плохо в Уилстоне?

– Точно, – сказал он с плохо скрытой болью. – Она совершенно удивительная девушка, это я понял еще там, в Малайе. Мы там оба находились в плену, и оба ничего не имели, и мы были под стать друг дружке. Я узнал, что она не замужем, и так сюда торопился, и ни на секунду не забывал о своей глуши, но я-то думал, что у нее по-прежнему ничего нет, и значит, ей будет нормально со мной в Уилстоне. Понимаете, о чем я? – Он умоляюще взглянул на меня. – Приехал я в Саутгемптон, я же вижу, как там люди живут – все разбомблено, разграблено. Потом приезжаю в Лондон – а вы мне говорите, что у нее полно денег; ну и зачем, скажите, ей может понадобиться мой Уилстон, когда у нее и так все в полном порядке? Что за интерес девушке с деньгами переезжать в нашу глушь! Вот и выходит, что зря я так спешил.

Он замолчал, а потом ухмыльнулся:

– Как только я это сообразил, сразу же и напился.

Теперь-то я вполне понимал логику его поступков, жаль только, что он успел лишиться своих семидесяти фунтов.

– Послушайте, Джо, – сказал я. – Надо нам с вами все еще раз хорошенько обдумать. Я полагаю, мне все-таки стоит написать мисс Паджет о том, что вы приезжали. Она ведь считала, что вы погибли, вы в курсе?

Он уставился на меня:

– Она что, обо мне что-то рассказывала?

– Не слишком много, – сказал я. – Что вы украли для нее цыплят, а япошки поймали вас и били. Она была уверена, что вас забили до смерти.

– Ну, она не сильно ошиблась, – с ухмылкой сказал он. – То есть вы и раньше про меня знали?

Я кивнул в ответ.

– Это было для нее большое горе, – сказал я тихо. – Поэтому, мне кажется, вы должны написать ей. Она ведь себя винила во всем, что произошло.

– Она ни в чем не виновата, – сказал он неторопливо. – Она просила меня не лезть на рожон, ну а я не послушал. Она ни в чем не виновата.

– Я думаю, вы должны написать ей, – повторил я.

Мы оба долго молчали, потом он пробурчал:

– Да я, черт, даже не знаю, про что и писать-то ей.

Дальше было уже опасно на него давить, поэтому я встал и сказал:

– Ладно, Джо; вы, главное, не торопитесь. Когда вам надо вернуться в Австралию?

– До конца октября мне на станции делать нечего, – ответил он. – Если только миссис Спирс чай подносить, ну так мне неохота.

– Стало быть, у вас в запасе два с половиной месяца, – сказал я. – А сколько вы отдали за билет, когда летели сюда?

– Триста двадцать пять фунтов, – ответил он.

– А в запасе у вас пятьдесят фунтов по аккредитиву.

– Точно так.

– Тогда, может, вам лучше возвращаться морем? Если хотите, я могу узнать насчет морских рейсов. На трамповом судне возьмут фунтов восемьдесят, не больше, но там, возможно, придется отплыть уже недели через две.

– Да у меня ведь здесь и дел-то больше не осталось, – проговорил он. – Она точно не приедет в Англию?

– Боюсь, если и приедет, то совсем не скоро.

– Тогда надо ехать на пароходе; заодно и сэкономлю.

– Ну что ж, это разумно, – сказал я. – Как только попаду в контору, узнаю про рейсы. А кстати, почему бы вам не переехать ко мне? Поселитесь до отъезда вон в той комнате; зачем вам платить за отель лишние деньги?

– Да от меня вам будет одно беспокойство!

– Ничего страшного, – сказал я. – Меня почти весь день нет дома, и я буду только рад, если вы у меня поживете.

Он не стал отказываться. Я поинтересовался, что бы он хотел еще увидеть в Англии до своего отъезда. Он сказал, что хотел бы взглянуть на дом № 19 по улице Акаций в Хаммерсмите; там родился его отец. А еще ему хотелось увидеть радиостанцию, которая передает «Нытики, мы вас слушаем»; эту передачу он слушал на коротких волнах из Брисбена, когда не было помех. («В Алисе такое классное радио, – мечтательно вздохнул он. – Местная станция, прямо в городе».) А еще он хотел поглядеть на все, что касается чистопородного скота и лошадей. Кроме того, его интересовало шорное дело, но он считал, что в Англии вряд ли кто-то сможет научить его чему-то новому по этой части.

Съездить в Хаммерсмит не составляло никакого труда. Утром я проводил его на автобус и пошел в контору, где накопилось уже немало дел. Да и визитеров в офисе оказалось немало, а мне и без них было о чем поразмыслить. Даже если Джин только грезила насчет замужества с этим молодым человеком, все равно это вполне могло произойти и наяву. Можно сколь угодно рассуждать о необычности такого брака, но весомые плюсы Джо Хармана было трудно не заметить. Он явно отличался трудолюбием, бережливостью (если не брать в расчет его сумасбродный перелет через полсвета в поисках любимой девушки) и везением. И он был добрым, а значит, вполне мог стать хорошим мужем. В этой истории имелся еще один интересный нюанс. Знала Джин об этом или нет, но предки ее происходили из Австралии. О своем дедушке Джеймсе Макфаддене она никогда не рассказывала, да, скорее всего, никогда о нем и не вспоминала. А ведь он как раз и заработал те самые деньги, которые ей достались, и сделал это явно в Австралии. Это уже потом он вернется домой в Англию, чтобы в Йоркшире, упав на полном скаку, свернуть себе шею. Было бы интересно, подумал я, разузнать о нем побольше. Не разбогател ли он на такой же скотоводческой станции в глуши? Наверняка он чем-то смахивал на Джо Хармана, подумал я. Я попросил секретаршу принести мне коробку Макфаддена и, дождавшись, когда уйдет последний посетитель, стал перебирать бумаги и записи моего клиента. Единственную ниточку я нашел в завещании Джеймса Макфаддена. Оно было датировано 18 сентября 1903-го и начиналось так: «Я, Джеймс Нельсон Макфадден, уроженец поместья Лоудейл, Киркби-Мурсайд, графство Йоркшир, проживающий в Холлс-Крике, Западная Австралия, настоящим завещанием отменяю все предыдущие…» Название «Холлс-Крик» я раньше не встречал и запомнил его, чтобы разузнать о нем подробнее. Больше ничего интересного я не нашел.

Затем я позвонил Маркусу Ферни в офис BBС и спросил, не может ли он достать один билет на «Нытики, мы вас слушаем». С билетами было очень сложно, он начал мяться, и мне пришлось рассказать ему про Джо Хармана. Я пообещал, что Харман даст интервью программе «Сегодня вечером в городе»; только после этого Ферни взялся устроить мне билет. Потом я позвонил старенькому сэру Деннису Фрамптону – у него под Таунтоном было стадо герефордских коров с отличной родословной. Я рассказал ему про Джо Хармана, и он тут же пригласил его в гости на денек-другой.

Около семи вечера я вернулся домой; мне еще нужно было устроить обед. Джо Харман уже ждал меня; днем он сходил в банк и забрал из отеля свой чемодан. Я спросил, нашел ли он в Хаммерсмите отцовский дом.

– Да уж, нашел, – ответил он. – Нашел, ничего не скажешь.

– Неужели совсем не на что посмотреть?

– Да ужас просто, – ухмыльнулся он. – Уж на что у нас в Австралии трущобы, и то не такие. Правильно отец сделал, что в Квинсленд уехал.

Я предложил ему стакан хереса, а он спросил, нет ли у меня пива. Я принес ему бутылку, потом спросил:

– А когда ваш отец уехал в Австралию?

– В тысяча девятьсот четвертом, – ответил он. – Он поселился в Карри и стал работать на «Кобба и компанию», водил дилижансы, пока автомобили их не вытеснили. Ему было около пятнадцати, когда он уехал из Англии. А в Первую мировую вместе с другими осси (австралийцами) воевал в Галлиполи.

– Он ведь умер?

– Ну да, – сказал Харман. – Он умер в сороковом, вскоре после того, как меня забрали в армию.

Немного помолчав, он продолжил:

– А мама еще жива, слава богу. Она живет в Карри вместе с Эми, моей сестренкой.

– Скажите, – спросил я, – вам случайно не знакомо место под названием Холлс-Крик?

– Это где золото искали? Где-то под Уиндемом, в Западной Австралии?

– Пожалуй, да, – ответил я, – а что, там золотые прииски?

– Сейчас уж даже не знаю, работают они или нет, – сказал он, – а в девяностые там кипела настоящая золотая лихорадка, как у нас в Квинсленде, на Северной территории. Я сам никогда в Холлс-Крике не был; сдается мне, это что-то вроде нашего Кройдона. В Кройдоне такие россыпи золотые залегали, это что-то! Десять лет его добывали; в результате такие глубокие шахты приходилось рыть, что они уже себя не окупали. В Кройдоне тогда, говорят, проживало тридцать тысяч населения. А сейчас там сотни две народу, не больше. Примерно то же самое и про Нормантон можно сказать, и про Беркетаун, ну и про Уилстон тоже. Всё золотые города были.

– Может, вы что-то знаете про человека по фамилии Макфадден? Он как раз был из Холлс-Крика.

Он покачал головой:

– Даже никогда и фамилии такой не слыхал.

Я сказал, что взял для него билет на «Нытики, мы вас слушаем» и что его ждут на интервью в субботу вечером. Он застеснялся. Впрочем, я слушал потом это интервью – он отвечал на вопросы на удивление складно. Ведущий умело правил беседой, и Харман шесть-семь минут рассказывал о скотоводческой станции в Мидхерсте и об огромных пространствах, лежащих южнее залива Карпентария, – он называл их Северной территорией. На следующий день Маркус Ферни сам позвонил мне и сказал, что все прошло удачно.

– Этот парень – просто соль земли, – продолжал он. – Вот бы нам побольше таких на радио.

В воскресенье я проводил Хармана на поезд; он ехал в Таунтон посмотреть на коров сэра Денниса Фрамптона. Откладывать поездку было нельзя; я заказал для него недорогую каюту на судне компании «Шоу Сэвилл Лайн», и в пятницу утром оно отправлялось в Новую Зеландию и Австралию. Он вернулся в среду, переполненный впечатлениями.

– Такого шикарного стада я еще не видывал, – сказал он. – Я за десять лет работы на Северной территории столько не узнал про улучшение породы, сколько за эти два дня. Конечно, нам в Мидхерсте многое недоступно из того, что я увидел, но я все равно еще подумаю об этом.

– Вы имеете в виду селекцию?

– Да, ведь у нас на Территории ею вообще не занимаются, – сказал он. – У вас здесь все совсем по-другому заведено. У нас все селекционные работы – это бычка-заморыша пристрелить, чтобы породу не портил. А такого породистого стада, как я увидал, у нас, хоть убейся, не найдешь. Если только в цирке этаких огроменных зверюг можно встретить.

После обеда я сказал ему:

– Я на днях буду писать мисс Паджет и дам ей ваш адрес. Ей будет жалко, что она не смогла встретиться с вами, я в этом уверен. Думаю, вы вернетесь в Мидхерст, а там уже будет лежать ее письмо. Знаете, пошлю-ка я ей, пожалуй, письмо авиапочтой, тогда и от нее ответ быстрее придет.

От этих слов он просиял.

– Не хочется мне ей отсюда писать, – сказал он. – Раз уж вы пошлете ей мой адрес, я тогда лучше ее письма сперва дождусь. Даже и хорошо, пожалуй, что мы с ней здесь не встретились. Все ведь к лучшему, говорят.

Мне ужасно хотелось сказать ему, что Джин сейчас в Австралии, но я все-таки удержался. Ведь не прошло и дня после того, как Джо Харман у меня появился, а я уже написал ей в Алис-Спрингс. Она писала мне раз в неделю, не реже, и со дня на день я ждал ее ответа. Конечно, я мог бы дать ей телеграмму с его адресом, чтобы она дождалась его в Австралии, но так сильно облегчать ему жизнь мне казалось неправильным.

Через два дня я провожал его в порту, точно так же как Джин – несколько месяцев назад. Стоя на сходнях, он вдруг сказал мне хрипло:

– Вы так много для меня сделали, мистер Стрэхен, спасибо вам огромное. Я напишу вам, как только приеду в Мидхерст.

Он сжал мою руку и так сильно ее затряс, что я испугался за его израненную ладонь.

Я сошел на берег и сказал ему:

– Все в порядке, Джо. Когда вы вернетесь в Мидхерст, вас там уже будет ждать письмо от Джин. А может, даже и кое-что поинтереснее.

Я ему неспроста так сказал. В кармане у меня уже лежало письмо Джин, пришедшее с утренней почтой, и отправлено оно было из Уилстона.