– Ох, дорогая моя, – сказал я. – Простите, бога ради.

– Вам не за что извиняться. – Она подняла голову. – На войне часто такое случается. Это было так давно, знаете… почти шесть лет прошло. Капитана Сугамо повесили – совсем за другое, за то, что он творил на железной дороге. Так что все это в прошлом, скоро уж никто про это и не вспомнит.

Конечно, никакого женского лагеря в Куантане не оказалось, да и капитан Сугамо был не такой человек, чтоб расстраиваться из-за нескольких женщин и детей. Казнь состоялась в полдень; сзади виднелась спортплощадка с теннисными кортами. Когда изувеченное, окровавленное тело, повисшее на гвоздях, перестало содрогаться, капитан Сугамо велел пленным выстроиться рядом с деревом.

– Вы очень плохие люди, – сказал он. – Здесь нет для вас места. Вы идете в Кота-Бару.

В полном молчании, спеша, натыкаясь друг на друга, покидали они это страшное место. Для конвоя им отрядили того же самого сержанта, который шел с ними из Гемаса. В деле с цыплятами он изрядно опозорился и теперь был наказан; японцы презирали пленных, сторожить их считалось занятием постыдным, низменным, пригодным только для отребья. Настоящий японец скорей бы покончил с собой, чем сдался в плен. Чтобы сержант глубже прочувствовал свое наказание, другому конвоиру, рядовому, было приказано остаться в Куантане; пленные шли теперь только с одним стражником.

Так они продолжили свой поход, каждый день снова гадая, будут они завтра живы или нет. Стояла середина июля. От Куантана до Кота-Бару было около двухсот миль; Джин прикинула, что со всеми остановками на этот путь им понадобится не меньше двух месяцев. На исходе первого дня они пришли в Бесару – рыбацкую деревню у моря. Место было просто чудесное – пальмы, белый коралловый песок; но выспаться им не удалось – еще не отойдя от давешнего кошмара, дети всю ночь беспокоились и плакали. Всем хотелось уйти подальше от Куантана, и на следующий день они прошли еще немного, до Балока. Это тоже был рыбацкий поселок, на таком же берегу, только пальм здесь росло еще больше. Женщины устроили дневку. Мало-помалу они поняли, что пришли в какие-то новые земли. Северо-восточное побережье Малайи оказалось прекрасным местом с весьма здоровым климатом. Горные вершины вдали, длинные песчаные пляжи с пальмами по краям и со свежим ветерком, дующим с моря, – все было просто чудесно. Больше того, в деревнях вылавливали много рыбы. Впервые с того времени, как пленные покинули Панонг, им стало хватать белковой еды, и они сразу почувствовали себя гораздо лучше. По меньшей мере раз в день они купались в море, и от соленой воды их мучительные кожные болячки тоже стали проходить. А у детей впервые за последние месяцы оставались силы, чтобы поиграть. Словом, в приподнятом настроении были все – кроме сержанта. Он стал очень подозрителен, уже нечасто предлагал понести кого-нибудь из детей или еще чем-то помочь. Он явно раскаивался в своем прежнем добродушии, да и без товарища в этом походе ему было тоскливо. По вечерам, исподлобья бросая взгляд на пленных, он безучастно, уныло сидел в стороне; один-два раза Джин поймала себя на том, что пытается приободрить его – не поймешь, кто из нас пленник, а кто стражник, подумала она. За время пути они иногда встречали японцев, которые были откомандированы в рыбацкую деревню или на полевой аэродром. Сержант приводил себя в порядок и шел доложиться командиру отряда, который, как правило, желал проинспектировать пленных. Но в целом между Куантаном и Кота-Бару едва имелось сообщение, самыми крупными поселениями были рыбацкие деревушки, да и вражеских атак с восточной стороны Малайского полуострова японцы не ждали. Иногда несколько дней подряд единственным японцем, кого видели пленные, оставался сержант.

Женщины шли не торопясь и чувствовали себя очень даже хорошо. Теперь они мало напоминали тех беспомощных пленных, которые полгода назад вышли из Панонга. Смерть безжалостно выкосила самых слабых из них, уменьшив число пленных вполовину – впрочем, оставшимся стало легче найти себе в деревнях еду и приют. И конечно, они стали во много, много раз опытнее. Теперь они знали народные средства от малярии и дизентерии, одевались, мылись и спали на местный манер; больше они не тратили свои силы на то, чтобы приспособить первобытные условия к европейскому образу жизни. Теперь они легко проходили за день десять миль, а в дни отдыха у них было больше времени позаниматься детьми. Вскоре миссис Уорнер, которая когда-то работала учительницей начальной школы, начала учить детей и теперь на каждой дневке вела уроки.

Джин стала приучать маленького Робина Холланда идти самостоятельно ножками. Крепкого, здорового малыша в возрасте год и четыре месяца уже тяжело было все время нести на руках. Джин на такой жаре никогда не заворачивала его в одежки, и он кувыркался голышом в тени пальм и казуарин или под солнцем на песке, совсем как малайские дети. И еще он стал такой же, как они, коричневый.

За эти недели пленные потихоньку двигались на север вдоль побережья, проходя мимо множества рыбацких деревень: Улар, Чендар, Калонг, Пенунджок, Кемасик и многих, многих других. Иногда кто-нибудь сваливался в лихорадке, и тогда они оставались в той или другой деревушке на несколько дней; но смертельных случаев больше не было. То ужасное, что случилось в Куантане, никогда не обсуждалось вслух; женщины щадили друг друга, и каждая в глубине души надеялась, что черная полоса позади.

По большей части это была заслуга миссис Фрит. Эта невысокая набожная женщина читала свои молитвы каждое утро и каждый вечер, не пропустив ни одного раза. Только миссис Фрит следила за тем, что наступило воскресенье, а значит, пора читать вслух молитвенник и Библию каждому, кто согласен ее слушать. Если воскресенье приходилось на день отдыха, то примерно в одиннадцать часов – это было подходящее время для заутрени – миссис Фрит начинала свою службу. Во всем, что бы с ними ни произошло, она видела волю Господа. И однажды, размышляя над судьбой пленных, она вдруг поразилась ее сходству с библейскими событиями. Раньше она знала лишь Распятие; теперь она воочию увидела другое. Австралиец владел также даром исцеления – это ведь его лекарства спасли ее от дизентерии, а Джонни Хорсфолла – от стригущего лишая. Никакого сомнения не было в том, что теперь, после его смерти, они спасены! Господь уже являл своего Сына в Палестине. Что, если Он теперь явил своего Сына в Малайе?

Если люди долго, тяжко бедствуют, если они оторваны от обычной жизни и брошены в непривычные условия – их чувства часто обострены. Миссис Фрит никому не объявляла о своем открытии, но о нем тем не менее так или иначе узнали все женщины. Сперва они только улыбались, но мысль эта глубоко, серьезно в них поселилась. В прежней жизни многие из них, если была возможность, часто ходили в Низкую Церковь[8]. До плена они сердечно верили в то, что все в руках Господа. Последние недели здоровье их поправлялось; по мере этого росла и их вера. Время шло; воспоминания об австралийце потеряли свою четкость, на их место пришли благоговение и восторженная память о том человеке, которым он, на самом деле, и не был. Если чудо, в которое верила миссис Фрит, произошло на самом деле, понятно, почему они оказались под защитой Господа – с тех пор с ними не случилось ничего плохого, они, казалось, пережили все свои беды и надеялись однажды вернуться домой, к мужьям, к своей прежней жизни. И с новыми силами они шагали дальше.

Джин не развенчивала их фантазии, благо они помогали ее подругам жить дальше; но сама ничуть ими не впечатлилась. Она была моложе других женщин и единственная не замужем; у нее сложилось совсем другое мнение насчет Джо Хармана. Ей он представлялся простым, земным человеком; она была самая хорошенькая, и его тянуло к ней – она видела это, когда он подходил к ней с разговорами. Поэтому она и не возражала, когда он называл ее Миссис Бунг – это подспудно оберегало ее. А ребенок, который сидел у Джин на боку, и вовсе причислял ее к замужним – и она была рада этому. Жизнь на природе, теплые тропические ночи, легкая одежда, перевернутые с ног на голову правила или вообще отсутствие всяких правил – с ней могло произойти все что угодно, и причем очень скоро, если бы он понял, что она не замужем. Джин горевала по нему неподдельно и гораздо острее, чем остальные, но меньше всего при этом она думала о его божественном происхождении. Он не был сыном божьим – она совершенно точно это знала.

К концу августа они пришли в деревню под названием Куала-Теланг – это на полпути между Куантаном и Кота-Бару. Теланг – недлинная мутная река, которая, плутая, бежит к морю по рисовым полям; деревня стояла на южном берегу реки, на песчаной полосе прямо возле устья. Пальмы и казуарины, долгие белоснежные пляжи, волны Южно-Китайского моря, набегающие на берег, – там было просто чудесно. Деревня жила рыбной ловлей и выращиванием риса. По реке вверх и вниз ходило штук пятнадцать рыбацких суденышек – больших открытых парусных лодок с причудливыми высокими и плоскими фигурами на носу и корме. Местную площадь окружали деревянные хижины, крытые пальмовыми листьями. За деревней на берегу реки стоял амбар для риса. Сейчас он был пуст, в нем и расположилась партия пленных.

Японского сержанта как раз свалила лихорадка, возможно даже малярия. С самого Куантана он был не в своей тарелке: угрюмый, всю дорогу держался особняком и без напарника чувствовал себя тоскливо. Женщины становились все крепче и здоровее, а он только падал духом и слабел. Их это удивляло, потому что раньше он никогда не болел. Этот странный, некрасивый, диковатый коротышка терял свою власть, и сперва пленниц это даже радовало, но он тосковал все больше и больше, и они начинали уже по-другому к нему относиться. Все же они долго шли бок о бок, и он делал все возможное, чтобы облегчить их участь; он, бывало, охотно нес на руках детишек и плакал, если они умирали. Сержанта одолевал жар, и пленные по очереди несли его винтовку, мундир, ботинки и остальное имущество. И вот эта странная процессия вошла в деревню; впереди миссис Уорнер – она поддерживала желтого коротышку, который в полузабытьи едва волочил босые ноги (без ботинок ему было легче идти), а позади – остальные женщины, несшие его вещи так же бережно, как свои.

Джин разыскала старосту, им оказался мужчина лет пятидесяти по имени Мат Амин бин Таиб, и объяснила ему ситуацию.

– Мы пленные, – сказала она ему, – идем из Куантана в Кота-Бару, а этот японец – наш конвоир. У него лихорадка, надо бы положить его в тенек. Он уполномочен Императорской армией Японии давать расписки за еду и ночлег, он вам потом покажет документы. И нам нужно самим поесть и где-нибудь переночевать.

– У нас нет ночлега для белых мэм, – ответил Мат Амин.

– Мы больше не белые мэм, – сказала Джин, – мы просто пленные и привыкли спать так же, как ваши женщины. Нам нужны крыша над головой и пол, чтобы мы могли спать, а еще кастрюли, рис, овощи и немного рыбы или мяса.

– Я вам дам все, что у нас есть, – ответил староста, – но, правду сказать, я еще не встречал таких мэм, как вы.

Он занес сержанта к себе в дом и уложил его на матрас и подушку, набитые кокосовым волокном. Староста принес еще москитную сетку, но женщины отказались от нее – больному требовался свежий воздух. Они сняли с него штаны и завернули его в саронг. У них больше не было хинина, но староста приготовил по своему собственному рецепту какое-то пойло и дал отхлебнуть сержанту. Затем он препоручил больного заботам жены, а сам ушел распорядиться насчет ночлега и еды для пленных. Ночью сержанту стало хуже; утром женщины пришли его проведать и поняли, что дело плохо. Температура поднялась выше, и он совсем ослаб. Он лежал совершенно безучастный, и это был скверный знак. Весь день женщины по очереди сидели возле него и обтирали ему лицо и тело; иногда они заговаривали с японцем, стараясь вызвать в нем хоть какой-нибудь интерес, но безуспешно. Вечером с сержантом пришла посидеть Джин; распластанный на кровати, весь в поту, он безучастно смотрел в потолок. Пытаясь хоть чем-нибудь его заинтересовать, она пошарила в карманах его кителя и вынула оттуда чековую книжку. В ней лежала фотокарточка – у входа в дом стояли японская женщина и четверо детишек. Джин протянула карточку сержанту:

– Это ваши дети, гунсо?

Не говоря ни слова, он взял фотографию, поглядел на нее, отдал обратно и жестами попросил Джин спрятать ее. Джин убрала китель и посмотрела на сержанта – слезы текли по его щекам, смешиваясь с каплями пота. Она тихонечко вытерла ему лицо.

Ему становилось все хуже и хуже, и через два дня, ночью, он умер. Удивительно, что он не смог оправиться – но, видно, слишком уж позорна была для него куантанская история, вот он и потерял интерес и волю к жизни. Женщины похоронили сержанта на мусульманском кладбище позади деревни и оплакали его как старого доброго друга.

Сержант умер, и положение их стало еще более странным – теперь они были пленниками без охраны. Это пришло им на ум вечером, после похорон.

– Не пойму, почему бы нам здесь не остаться, – сказала миссис Фрит. – Чудесное место, уж не хуже, чем то, куда мы идем. Да и Он говорил, что до конца войны нам нужно поселиться в такой деревне.

– Я-то не против, – ответила Джин, – но тут есть два нехороших момента. Во-первых, япошки рано или поздно нас здесь обнаружат и накажут старосту за то, что он нас укрыл. И даже, может, убьют его. Это у них запросто.

– Да они, может, нас еще и не найдут, – возразила миссис Фрит.

– Я не думаю, что Мат Амин станет так рисковать, – сказала Джин. – Да и зачем бы ему это понадобилось? Другое дело – если мы сами доложимся японцам, что мы здесь поселились.

Она помолчала.

– И вот еще что меня смущает. Крестьяне ведь не станут кормить нас только потому, что мы белые мэм. Если японцы погонят нас дальше, они ничуть не расстроятся.

– Мы могли бы сами выращивать себе еду, – задумчиво сказала миссис Фрит. – Ты же видела, рисовые поля наполовину заброшены.

Джин взглянула на нее:

– Да, точно. А почему, интересно?

– Всех мужчин забрали на работы, – сказала миссис Уорнер.

– Батрачить на железной дороге или еще где-нибудь, верно, – протянула Джин. – Ну и что вы на это скажете? Может быть, если мы станем работать на рисовом поле, Мат Амин разрешит нам остаться? Что думаете?

– Работать на поле мне, с моим весом? – рассмеялась миссис Прайс. – Ползать, как малайки, на коленях в воде и сажать в грязь ростки риса?

– Я просто предложила, – растерянно сказала Джин.

– А идея хорошая, – поддержала ее миссис Уорнер. – Если мы останемся здесь и хорошо устроимся, можно и на поле поработать.

– Если мы будем выращивать рис, может быть, они разрешат нам остаться – япошки, я имею в виду, – сказала миссис Фрит. – Наконец-то мы могли бы заняться чем-то полезным, вместо того чтобы бродить по дорогам, как бездомные собаки, которых отовсюду гонят палками.

На следующее утро Джин пришла к старосте. Она приветственно сложила руки в молитвенном жесте, улыбнулась и заговорила по-малайски:

– Мат Амин, по дороге сюда мы видели много незасеянных рисовых полей. Почему в этом году сеют так мало риса?

– Почти всех мужчин забрали работать на нужды армии. – Он имел в виду японскую армию. – Оставили только рыбаков.

– Их увезли на железную дорогу?

– Нет, они в Гонг-Кедаке. Ровняют землю, прокладывают дороги, покрывают их камнем и гудроном, чтобы даже самолеты и те могли там сесть.

– Думаете, они смогут вернуться, чтобы посадить рис?

– На все воля Аллаха, но мне кажется, их не отпустят еще много месяцев. Я слышал, после того как они закончат работы в Гонг-Кедаке, их пошлют в Мачанг, а потом в Тан-Йонг-Мат. Если уж попал к японцам, то вырвешься от них не скоро.

– Кто же тогда посадит рис и соберет урожай?

– Ну, что смогут, сделают женщины. Риса будет мало в этом году, поесть-то не хватит, не то что продать. Да и японцы тоже рис придут покупать. Уж не знаю, что мы есть будем, но только не рис.

– Мат Амин, – обратилась к нему Джин; теперь она знала, как нужно разговаривать с мусульманами. – Я хочу с вами обсудить одно серьезное дело. Если бы в нашей партии был мужчина, это он пришел бы с вами говорить. Но среди нас нет мужчин. Позвольте мне, женщине, от имени других женщин поговорить с вами о делах.

Он поклонился и жестом пригласил ее в дом. Они прошли на небольшую шаткую веранду и уселись на полу друг напротив друга. Мат Амин был пожилой человек из местных, коротко подстриженный, с аккуратными усиками, замотанный ниже пояса в саронг; лицо его было жесткое, но не злое. Он сразу велел жене сварить кофе.

Поджидая, пока принесут кофе, Джин беседовала о разных пустяках – шесть месяцев деревенской жизни научили ее здешним обычаям. И вот подали кофе – в двух тонких стаканах, без молока и сладостей, но с сахаром. Джин поклонилась старосте, отпила чуть-чуть из своего стакана и поставила его на стол.

– Мы в трудном положении, – откровенно призналась она. – Наш конвоир умер, и теперь мы предоставлены сами себе – и вам. Вы знаете нашу историю. Нас взяли в плен в Панонге, и, прежде чем попасть сюда, мы прошли много сотен миль. Ни один японский начальник не отправит нас в лагерь, и не накормит, и не вылечит, потому что каждый считает, что это не его дело; вот мы и бродим под стражей из города в город. Уже больше полугода мы так ходим, и половина из нас за это время умерли.

Староста наклонил голову.

– И вот наш гунсо тоже умер, – сказала она, – что же нам теперь делать? Если мы пойдем дальше и найдем какого-нибудь японского офицера, он прогонит нас – нас все прогоняют. Если бы мы были мужчинами, они бы нас просто убили. А так они шпыняют нас с места на место, лишь бы мы скрылись с глаз, хоть бы даже в болоте завязли. И если мы отправимся опять искать японцев, мы просто один за другим заболеем и умрем.

– Сказано ангелами, – ответил он, – «Каждая душа вкусит смерть. Мы испытываем вас добром и злом ради искушения, и к Нам вы будете возвращены».

Ей сразу пришли на ум слова старосты из Дилита.

– Также сказано, – ответила она, – «Аллах замечает того, кто добр к женщинам и богобоязнен».

– Откуда это? – прищурился он.

– Из четвертой Суры, – сказала она.

– Вы веруете в Аллаха? – спросил он недоверчиво.

Она покачала головой.

– Я не хочу вас обманывать. Я христианка. Мы все христиане. Мы проходили через одну деревню, и староста был очень добр к нам. Когда я благодарила его, он прочитал мне эти слова. Я совсем не знаю Корана.

– Вы очень умная женщина, – сказал он. – Скажите, что вы хотите.

– Я хочу, чтобы наша партия осталась здесь, в вашей деревне, – ответила она. – Мы хотим работать на рисовых полях, вместе с вашими женщинами.

Он с удивлением воззрился на нее.

– Для вас это опасно, – продолжала она, – мы прекрасно это понимаем. Если японцы обнаружат нас здесь прежде, чем мы доложим им об этом, они ужасно разозлятся. Поэтому, мне кажется, нужно поступить вот как. Позвольте нам начать работу, пусть одна или две женщины покажут нам, что нужно делать. Мы будем работать каждый день только за еду и крышу над головой. Когда мы проработаем две недели, я найду японского офицера и доложу, где мы остановились и чем занимаемся. А вы как староста деревни пойдете со мной и убедите офицера, что если нам разрешат работать на полях, то у японцев будет больше риса. Вот что я хочу от вас.

– Я никогда не слышал, чтобы белые мэм работали на рисовых полях, – сказал староста.

– А о белых мэм, которые так же, как мы, бредут по дорогам и умирают, вы разве слышали? – спросила Джин.

Он промолчал.

– Мы в вашей воле, – сказала она. – Только скажите, и мы отправимся искать другое место, и ничего, что нам придется умереть. Никто, кроме Господа Бога, за это с вас не спросит. Но если вы позволите нам остаться, и возделывать ваши поля, и жить вместе с вами в мире и покое, то, когда кончится война, английские господа воздадут вам все почести. А они выиграют эту войну. Сейчас коротышки в силе, но они не смогут победить американцев и всех людей доброй воли. И однажды английские господа вернутся.

– Хотелось бы дожить до этого дня, – ответил Мат Амин.

Некоторое время они молчали, потягивая кофе. Потом староста сказал:

– Непростую вы мне задачу задали, тем более что это касается всей деревни. Я подумаю и посоветуюсь с моими братьями.

Джин ушла. В тот же день после вечерней молитвы она увидела, как перед домом старосты несколько пожилых мужчин что-то обсуждают, усевшись на корточки. Молодых парней всех забрали в Куала-Теланг, да молодых и в любом случае не позвали бы на это собрание. Поздним вечером к сараю подошел Мат Амин и попросил позвать мэм Паджет. С ребенком на руках Джин вышла к старосте. Их освещала только маленькая масляная лампа.

– Мы обсудили дело, о котором мы с вами говорили, – начал он. – Будет очень странно выглядеть, если белые мэм станут работать на рисовых полях. Некоторые из моих братьев боятся, что белые господа не поймут этого, когда вернутся. Они рассердятся и обвинят нас в том, что мы заставили вас работать против вашей воли.

– Мы напишем свое согласие, – ответила Джин, – и вы сможете его показать, если кто-то станет вас обвинять.

– Не стоит, – покачал головой он. – Будет достаточно, если вы просто скажете господам, когда они вернутся, что вы работали по своему желанию.

– Мы согласны, – ответила она.

На следующий день они вышли на работу. К тому времени в числе пленных осталось шесть замужних женщин, Джин и десять детей, считая маленького Робина. Староста привел их на поля. Вместе с ними шли две малайские девушки, Фатима бинти Дарус и Райхана бинти Хассан. Для начала староста поручил пленным семь делянок, заросших сорняками, – такая площадь была им вполне по силам. Рядом с полем устроили навес для отдыха в тени. Женщины оставили там тех детей, что помладше, и начали работу.

Они были полны сил: слабые и не готовые к крестьянской работе просто не дошли до этой деревни. В живых остались женщины решительные, мужественные, сильные духом и обладавшие изрядным чувством юмора. Работать, стоя по щиколотку в воде и грязи, оказалось непривычно, но все-таки не так уж тяжело. Им приятно было доказать деревенским, что белые мэм могут работать так же хорошо, как малайки, и даже лучше.

Рис выращивают на делянках, окруженных невысоким бортиком земли; туда отводят воду из реки, получая мелкую запруду. Потом воду сливают обратно, при этом дно пруда остается илистым и мягким. Сорняки выпалывают, а землю мотыжат, подготавливая ее для рассады. Рассаду выращивают, сея рис на отдельных похожих участках. Потом ее рядками пересаживают на илистое поле. Делянки с ростками опять на несколько дней затапливают, а когда рисовая рассада начнет показываться из воды на жаркое солнце, поле на несколько дней осушают, чтобы прогрелись корни. В жарком климате, при смене влаги и засухи, вырастает рис высотой с пшеницу, а на верхушках его стеблей пушатся колоски с зернами. Настает пора собирать урожай, и колосья срезают небольшими ножами, не трогая при этом солому. В сумках рис приносят в деревню; его надо будет еще провеять. А на делянки запускают буйволов; они съедают солому, унавоживают и утаптывают землю; и вот уже делянка опять пригодна для новых посевов. Рисовым полям не нужен севооборот, и за год они обычно дают два урожая.

Работа на таких полях не так уж плоха, как может показаться тому, кто с ней не знаком. Надеть самую легкую одежду и шляпу от солнца в виде конуса из переплетенных пальмовых листьев и возиться в грязи и воде, делая запруды и направляя водяные ручейки в нужную сторону – в этих жарких краях есть дела и похуже. Через пару недель женщины уже привыкли к полевой работе и даже полюбили ее, да и детям она пришлась по вкусу. Ни разу за это время японцы не заходили в деревню.

На шестнадцатый день Джин и староста Мат Амин пошли признаваться японцам; с собой они несли вещи сержанта: винтовку, снаряжение, форму и чековую книжку. В двадцати семи милях от деревни, в местечке Куала-Ракит, стоял японский отряд, туда они и направились. Пройдя весь день, они заночевали в деревне Букит-Перах, в домике тамошнего старосты. Джин постелили вместе с женщинами в задней части дома. Вечером следующего дня они пришли в Куала-Ракит – очень большую деревню или даже маленький городок. Для начала староста и Джин нанесли визит малайскому чиновнику по имени Тунгку Бентара Раджа. Тунгку Бентара был маленький худой малаец, отлично говоривший по-английски; его по-настоящему тронула история, которую рассказали ему Мат Амин и Джин.

– Я очень, очень вам сочувствую, – наконец сказал он. – Японцы следят за всем, что мы делаем, поэтому я не могу вас выручить. Но это ужасно, что вам приходится работать на рисовых полях.

– Да это совсем не так ужасно, – сказала Джин. – Нам даже нравится такая работа. Мы хотим остаться в деревне Мат Амина. Если у японцев где-нибудь поблизости есть женский лагерь, они, наверное, нас туда заберут; но если лагеря нет, то мы больше не хотим бродить по всей Малайе. Половина из нас и так уже умерли.

– Вам нужно остаться здесь до завтра, – ответил он. – А завтра я поговорю с японским гражданским комендантом. В любом случае, лагеря для женщин здесь нет нигде.

Этой ночью Джин впервые за последние семь месяцев спала на кровати. Сказать по правде, она не особенно и обрадовалась этому. Спать на полу было куда прохладнее; она даже всерьез подумывала туда перелечь. А вот ванна и душ – Джин поливала себе на голову из тыквенной бутылки – стали настоящим удовольствием, и она долго плескалась в воде.

Утром она вместе с Тунгку Бентарой и Мат Амином отправилась к японскому гражданскому коменданту и в очередной раз рассказала свою историю. Комендант закончил Государственный университет Калифорнии и превосходно владел американским английским. Он высказал свое сочувствие, но решительно объявил, что помочь ничем не может, поскольку пленные находятся в ведении армии. Однако он проводил их к полковнику Матисаке, командующему офицеру, и Джин рассказала свою историю еще раз. Было вполне очевидно, что полковнику Матисаке не нужны лишние заботы и он не намерен отвлекать своих солдат для конвоя пленных. Возможно, он бы и велел пленным отправляться дальше, чтобы только избавиться от них, но после рассказа Джин в присутствии Тунгку Бентара и гражданского коменданта уже не решился на это. Он вообще не захотел вмешиваться в эту историю и велел коменданту распорядиться, как тот сочтет нужным. Комендант сказал Бентаре, что женщины могут оставаться в деревне, и Джин с Мат Амином пустились в обратный путь.

В деревне Куала-Теланг пленные прожили три года.

* * *

– Три года впустую, просто вычеркнутые из жизни, – сказала Джин. Она подняла голову и нерешительно поглядела на меня. – Ну, то есть мне так кажется. Я, конечно, теперь знаю все о малайцах, но вряд ли мне в Англии пригодятся эти знания.

– Впустую они прошли или нет, станет понятно только к концу ваших дней, – ответил я. – И то не факт.

– Наверное, вы правы, – кивнула она. Потом взяла кочергу и стала стряхивать золу с каминной решетки. – Они были так добры к нам. Делились с нами всем, что у них есть. А самой доброй была Фатима – девушка, которая в первые недели учила нас обрабатывать рисовые поля. Хотела бы я услышать, что у нее все хорошо.

– Поэтому вы хотите туда вернуться?

Она кивнула.

– Теперь у меня есть деньги, и я хотела бы что-нибудь сделать для них. Мы жили с ними три года, и они нам здорово помогли. Если бы они не разрешили нам остаться, ни одна из нас не дожила бы до конца войны. А теперь у меня столько денег, а они по-прежнему в нищете…

– Не забудьте, что вы не можете получить весь капитал сразу, – сказал я. – Да и поездка в Малайю обойдется весьма не дешево.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Мне понадобится не так много денег; думаю, не больше пятидесяти фунтов. В Малайе за водой ходят женщины, а в нашей деревне раздобыть ее ужасно сложно. В реку заходит приливная волна, от нее вода становится солоноватой. Мыть посуду или стирать одежду в ней можно, а вот пить ее уже не станешь. За питьевой водой ходят на ручей, он примерно в миле от деревни. Вот и носишь тыквенные бутыли на палке, по две в каждой руке, утром и вечером, миля туда, миля обратно – четыре мили в день. Фатима и другие девушки об этом даже не задумываются; туда испокон веку за водой ходили, поколение за поколением.

– Поэтому вы и хотите устроить там колодец?

Она кивнула.

– Хоть что-то сделаю для них, ну, для женщин – они ведь нам так помогли, вот и я им помогу. Выроем колодец посреди деревни, и от каждого дома будет до него не больше двадцати ярдов. Они этого заслуживают. Вода там близко, думаю, в глубину придется прорыть футов десять, самое большее – пятнадцать. Приеду туда и предложу нанять артель землекопов, и дело будет в шляпе. После этого я хотя бы смогу тратить свои деньги с чистой совестью. – Она опять взглянула на меня. – Вы думаете, это глупо?

– Нет, – ответил я, – совсем нет. Единственное, я боюсь, что слишком далеко. Как бы эта поездка не проделала огромную дыру в вашем годовом доходе.

– Я знаю, – сказала она. – Если я вдруг выйду из бюджета, найду себе на несколько месяцев работу в Сингапуре или еще где-нибудь, вот и будет у меня экономия.

– Вам, наверное, было бы интересно, – сказал я, – остаться там и поработать некоторое время? Вы ведь очень хорошо знаете эту страну.

– В тысяча девятьсот сорок пятом меня от этой страны едва не тошнило, – заметила она. – Мы все ужасно хотели домой. Из Кота-Бару за нами прислали три грузовика. Мы приехали на тамошний аэродром и на австралийской «Дакоте» улетели в Сингапур. Там я встретила Билла Холланда. Мне пришлось сказать ему об Эйлин и о Фредди с Джейн.

Ее голос упал.

– Обо всей его семье, кроме Робина; тому сравнялось четыре года, и он стал такой крепкий мальчуган. Мне разрешили поехать домой вместе с Биллом и Робином, чтобы в дороге я могла приглядеть за малышом. Я ведь была ему вместо матери.

Джин улыбнулась.

– Билл предложил мне и дальше быть его мамой, – сказала она. – Но я отказалась. Из меня бы не вышла такая жена, какая нужна Биллу.

Я ничего не ответил.

– Мы приземлились, и Англия оказалась такой зеленой и чудесной, – продолжала она. – Я хотела забыть о войне, забыть о Востоке и снова стать самой обычной девушкой. Нашла вакансию в «Пак энд Леви» и вот уже два года там работаю – дамские сумочки и дипломаты люкс-класса, что может быть дальше от войны, болезни и смерти. Для меня это было просто счастье.

…Джин вернулась домой, но была совершенно одинока. Еще из Сингапура она телеграфировала матери; после долгой паузы в ответ пришла горестная телеграмма от тети Агаты из Колуин-Бей: мама умерла, сообщала она. И туда же, в Сингапур, пришли к Джин вести о Дональде – он умер на Тайско-Бирманской железной дороге. Джин обрела свободу – и осталась совсем одна в целом свете; я еще подумал: какой нужно иметь характер, чтобы отказаться в такой ситуации от предложения руки и сердца. Она прилетела в Ливерпуль и какое-то время жила у тети Агаты в Колуин-Бей; а потом, чтобы найти работу, переехала в Лондон.

Я спросил ее, почему она не попыталась связаться со своим стареньким дядей из Эйра.

– Сказать по правде, – ответила она, – я даже и не вспоминала о нем. Я думала, что он тоже умер. Я видела его только один раз, когда мне было одиннадцать лет, и он уже тогда выглядел совсем старым. Саутгемптон бомбили, и почти все мамины вещи и бумаги остались под обломками нашего дома. Даже если бы я и вспомнила про дядю Дугласа, я все равно не смогла бы его найти…

За окном по-прежнему лил дождь. Мы поняли, что до вечера выйти не сможем, и решили попить чаю. Джин ушла на мою кухоньку приготовить чай, а я достал посуду, нарезал хлеб и принес масло. Она вошла в комнату, держа поднос.

– А когда вы хотите ехать в Малайю? – спросил я.

– Я думаю заказать билеты на конец мая, а пока поработаю в «Пак энд Леви», – ответила она. – Полутора месяцев мне хватит, чтобы скопить денег на проезд туда и обратно, и еще у меня есть почти шестьдесят фунтов – это мои сбережения за два года.

Она прикинула, сколько может стоить ее поездка, и узнала, что в Сингапур ходит грузовой корабль, который за относительно недорогую плату берет на борт до двенадцати пассажиров.

– А из Сингапура, думаю, долечу до Кота-Бару, – сказала она. – Туда через Куантан летают Малайские авиалинии. Уж не знаю, что там ходит в Куала-Теланг, но думаю, как-нибудь доберусь.

Уж что-что, а путешествие по Малайе ей не в новинку, подумал я. Когда она рассказывала мне свою историю, я, чтобы проследить ее путь, то и дело смотрел в атлас, и сейчас опять туда заглянул.

– Вы можете выйти из самолета прямо в Куантане, – сказал я. – Вам так будет даже ближе.

– Я знаю, – сказала она, и в голосе ее сквозила горечь. – Я знаю, что оттуда немного ближе. Но я не хочу попасть туда еще раз.

Нужно было разрядить обстановку, и я рассеянно заметил:

– Я бы за несколько лет не запомнил все эти малайские названия.

– Это очень легко, если знать, что они обозначают, – ответила она. – Они очень похожи на наши. «Бару» это «новый», а «Кота» – «замок». Получился Новый Замок – Нью-Касл, только по-малайски.

Она вернулась к своей работе в Перивейле, а я вернулся к себе в контору на Чансери-лейн, но ее рассказ не выходил у меня из головы. Членом нашего клуба был некто Райт, раньше он служил в полиции Малайи, а во время японской оккупации оказался в плену, кажется, в тюрьме Чанги. Как-то раз за обедом я оказался рядом с ним и не смог удержаться, чтобы не расспросить его.

– Вы знаете, – обратился я к нему, – одна из моих клиенток рассказала мне удивительную историю, которая случилась в Малайе во время войны. Она была в числе женской партии пленных, которую японцы отказались поместить в лагерь.

Он отложил нож.

– Это не те ли женщины, которые попали в плен в Панонге и потом прошли через всю Малайю?

– Именно, – ответил я. – Может быть, вы что-то знаете о них?

– О да, – сказал он. – Вы верно заметили, это самая что ни на есть необычайная история. Японцы гоняли их от города к городу, пока наконец не разрешили поселиться в какой-то деревне на восточном берегу, где они и прожили до конца войны. За старшую у них была одна удивительная девушка, она свободно говорила по-малайски. До войны она работала простой машинисткой в одной из куала-лумпурских контор, никто и знать о ней не знал. Потрясающая личность.

– Она и есть мой клиент, – сказал я.

– Не может быть! А я ведь то и дело вспоминал про нее – где-то она сейчас. И чем она занимается?

– Опять работает машинисткой, на кожгалантерейной фабрике в Перивейле, – коротко ответил я.

– Вот это да!

Он опять принялся за еду и тут же отложил вилку.

– Мне всегда казалось, подобные девушки должны жить как-то иначе. Жаль, что такие люди, как она, и помощи-то не примут. А ведь все эти женщины и дети могли умереть, не случись она рядом. Никого из их партии даже сравнить с ней нельзя, такая это была фигура.

– Насколько я понял, половина из них все же умерли, – сказал я.

– Полагаю, так оно и есть, – кивнул он. – Но те, кто вместе с ней поселился в деревне и работал на рисовых полях, – они все остались живы.

Следующие полтора месяца, пока Джин еще была в Англии, я время от времени виделся с ней. Она заказала билет на пароход из Лондона на второе июня и уведомила свою контору, что в конце мая увольняется. По ее словам, начальник огорчился и тут же повысил ей зарплату на десять шиллингов; тогда она рассказала ему о полученном наследстве, и он вынужден был смириться с неизбежным.

Я открыл на ее имя счет в «Чартеред Банке» – теперь она могла получить свой доход за июль, август и сентябрь прямо в Сингапуре. Чем ближе был ее отъезд, тем больше я беспокоился за нее – меня волновало не то, что она начнет сорить деньгами, а то, что она могла неверно оценить свои издержки. Да и ежегодные девятьсот фунтов – не такая уж большая сумма для того, кто собрался путешествовать по Востоку.

Я напомнил ей об этом за неделю до отъезда.

– Теперь вы вполне обеспечены, – сказал я ей, – и вправе жить настолько широко, насколько позволяет ваш доход. Я вижу, что вы действительно собираетесь держаться в его рамках. Но не забудьте, что ваш дядя дал мне достаточно широкие полномочия. Если у вас возникнут какие-то трудности или вы станете действительно нуждаться в деньгах – сразу телеграфируйте мне. Например, если заболеете.

– Это очень мило с вашей стороны, – улыбнулась она. – Но, сказать по правде, я думаю, все будет в порядке. Если не хватит денег, я просто найду себе работу. Поэтому я даже не буду назначать какую-то точную дату возвращения в Англию.

– Возвращайтесь скорее, – сказал я.

– Хорошо, мистер Стрэхен, – сказала она с улыбкой. – Как только я сделаю все свои дела, сразу же приеду обратно.

Из своей комнаты в Илинге она выехала. Мы договорились, что ее вещи, пока она не вернется, будут храниться у меня в кладовке. Накануне своего отъезда она привезла ко мне две сумки с вещами и еще – пару ботинок с коньками; для них в сумках уже не хватило места. С собой в дорогу она брала только один чемодан.

– Вы взяли всё, что нужно для тропиков? – спросил я. – Может быть, что-нибудь вам прислать?

– У меня все с собой, – улыбнулась она. – Пятьдесят таблеток палудрина, десять – сульфатриада, репеллент и мой старый саронг. Я не собираюсь в Малайе строить из себя леди.

Кроме меня, проводить ее было некому; она ведь осталась совсем без родных, а все подруги в это время работали. Я вызвал такси, чтобы доехать до порта. Казалось, для нее в этом путешествии нет ничего особенного; готовясь объехать полсвета, она потратила не больше усилий, чем девушки моего поколения, собирающиеся на уикенд в Чизелхерст. Корабль оказался новым, все на нем сияло чистотой. Стюард открыл дверь в ее каюту, и она в изумлении остановилась, увидев, что небольшая комната вся уставлена цветами.

– Ноэл, смотрите! – воскликнула она. – Сколько цветов!

Она повернулась к стюарду:

– Откуда они? Это от фирмы?

– Их прислали в трех больших коробках вчера вечером, – ответил он. – Они великолепны, мисс, не правда ли?

Она обернулась ко мне:

– Я думаю, это вы их послали, – и добавила: – Как это чудесно с вашей стороны!

– Английские цветы, – сказал я. – Они будут напоминать вам о том, что нужно быстрей возвращаться в Англию.

Меня одолевало предчувствие, что она никогда не захочет вернуться.

Я еще не сообразил, что она собирается сделать, а она уже обняла меня за плечи и поцеловала в губы.

– Спасибо вам за цветы, Ноэл, – мягко сказала она, – за цветы и за все, что вы для меня сделали.

Я был настолько ошеломлен, что смог только сконфуженно заметить:

– Я еще пригожусь вам, когда вы вернетесь.

Я не стал дожидаться, пока ее корабль отчалит; в прощаниях есть что-то глупое, и лучше уж побыстрее уйти. Я вернулся на такси к себе домой; помню, я долго стоял у окна, смотрел на украшенную стену конюшен напротив моего дома и представлял, как прекрасный новый пароход идет вниз по реке мимо Грейвсенда и Тилбери, мимо Шубери и Норт-Форленда, увозя ее прочь. Потом я очнулся, пошел в кладовку и передвинул ее чемоданы в угол. Я взял в руки ботинки с коньками – ее ботинки – и задумался, куда бы их лучше пристроить. Наконец я унес их к себе в спальню и спрятал на дно гардероба – я бы не простил себе, если бы их украли. У нас с женой не было дочерей; вот бы у нас была такая дочь, как Джин.

Она обошла на своем грузовом пароходе полсвета и отовсюду писала мне – из Марселя и Неаполя, из Александрии и Адена, из Коломбо, Рангуна и Пенанга. Райт был наслышан о ней еще в Малайе и с тех пор всегда о ней спрашивал; как только я получал от нее новое письмо, я всегда читал его Райту и мы обсуждали ее путешествие. Он хорошо знал британского советника раджи в Кота-Бару, мистера Уилсон-Хейса; Райт послал ему авиапочтой письмо, в котором рассказал историю Джин Паджет и попросил оказать ей всю возможную помощь. Это совершенно необходимо, сказал он мне, поскольку в Кота-Бару леди может остановиться только у кого-то из соотечественников. Вскоре от Уилсон-Хейса пришел дружеский ответ, из которого стало понятно, что советник будет ждать ее приезда. Я написал Джин о нашей договоренности с советником и отправил письмо авиапочтой в «Чартеред Банк» на ее имя.

Она провела в Сингапуре всего одну ночь, а наутро уже летела в Кота-Бару; собирая пассажиров из самых разных мест, «Дакота» проплутала над всей Малайей и после полудня высадила Джин на взлетную полосу Кота-Бару. На ней были все тот же светло-серый плащ и юбка, в которых она уехала из Лондона; на аэродроме ее ждали Уилсон-Хейс и его супруга. Годом позже в Объединенном университетском клубе я встретил Уилсон-Хейса; он как раз приехал в отпуск. Это был немногословный человек, высокий, темноволосый, длиннолицый. По его рассказу, Джин изрядно смутило то, что он лично приехал встретить ее на аэродроме; девушка и не подозревала, что в этой части Малайи она весьма известная персона. Уилсон-Хейс знал о ней задолго до нашего письма, хотя, конечно, после войны он потерял ее из виду. Как только он получил от нас письмо, так сразу послал Мат Амину весточку о Джин и приготовил для нее джип с водителем, чтобы она могла проехать сто с чем-то миль до Куала-Теланга. Я был ему очень признателен и сказал ему об этом. В округе Куала-Теланг после войны англичан стали уважать гораздо больше, ответил он, и единственная заслуга в этом – Джин и их партии; уж что-что, а поездку на джипе она заслужила, сказал он.

Она провела в Резиденции два дня и купила за это время в местных магазинчиках кое-какие вещицы. Уезжая наутро в джипе, она уже была одета по-местному; почти весь свой багаж она оставила у Уилсон-Хейса. Взяла с собой только то, что взяла бы местная женщина из хорошего общества. На ней красовался старый выцветший саронг в бело-голубую клетку, белая рубашка и сандалии – только чтобы ноги не загрубели. От солнца ее прикрывал китайский плетеный зонтик. Волосы она на местный лад забрала наверх и закрепила большим гребнем. В руках Джин держала большую корзину из пальмовых листьев. («Она почти пустая», – шепнула миссис Уилсон-Хейс своему мужу.) Джин взяла с собой зубную щетку без пасты, кусок антисептического мыла и немного лекарств. Еще взяла одну смену белья, новый саронг и под стать ему блузку с цветочным узором; взяла три маленькие брошки и два колечка от Вулворта – в подарок своим подругам; и совсем не взяла косметики. Вот и все, что у нее было с собой.

– С ее стороны это было очень разумно, – заметил Уилсон-Хейс. – Малайцы растерялись бы, если бы она явилась к ним одетая по-английски. Некоторых наших англичан разочаровал тот факт, что она поехала в местной одежде – ну, как же наш «старый школьный галстук», где же наши традиции и все такое. Должен сказать, что, когда она показалась в таком виде, я понял, что она поступила правильно.

Он помолчал.

– В конце концов, она всю войну проходила в таком наряде и никто не посмел сказать, что она нарушает традиции.

От Кота-Бару до Куала-Теланга даже на джипе путь показался долгим; дороги все были разбиты, четыре раза пришлось переправляться на пароме через большие реки, а сколько попадалось мелких речушек – и не сосчитать. Четырнадцать часов понадобилось Джин, чтобы проехать сто миль, и в Куала-Теланг прибыли уже затемно. Джип подъехал к уснувшей деревне, и вскоре стал расти приветственный шум – надев свои саронги, люди выходили из домов; на небе сияла полная луна, и водителю было видно, куда ехать. Машина подкатила к дому старосты; Джин, усталая, вышла из машины, подошла к Мат Амину, сложила руки в молитвенном жесте и произнесла по-малайски:

– Я вернулась, Мат Амин. Нужда белых мэм осталась позади, но мы не забыли про вас.

– А мы помним о вас с тех пор, как вы уехали, – ответил он.

Возле них толпились люди; Джин увидела, что к ним пробирается Фатима; на руках она держала младенчика, а на боку был привязан малыш постарше. Джин бросилась к ней сквозь толпу, схватила ее за руку и воскликнула:

– Как давно мы с тобой не виделись!

Там были и Райхана, и Сафира бинти Якоб, и Сафира бинти Таиб, и маленький косой Ибрагим – он теперь стал рослым юношей, – и его брат Самат, и старая Зубейда, и Мериам, и многие, многие другие. После войны мужчины вернулись из трудовых лагерей, и толпа пестрела незнакомыми лицами.

Фатима познакомила Джин со своим мужем; это был молодой мужчина по имени Дерахман бин Исмаил. Джин поклонилась ему и подумала, что зря не взяла с собой платок – при знакомстве с мужчиной приличия предписывали девушке прикрывать лицо платком. Она загородилась рукой и сказала:

– Простите, что я без покрывала.

Он поклонился и ответил:

– Ничего страшного.

– Белые мэм не закрываются платками, – вмешалась Фатима, – мы все это знаем; у всех людей свои порядки. Ох, Джина, мы так рады, что ты приехала!

Джин попросила Мат Амина устроить водителя на ночлег, а сама пошла ночевать к Фатиме. Хозяева узнали, что Джин ничего не ела, и угостили ее рисом и балашаном – это такая пряная паста из креветок и рыбы; малайцы заквашивают ее в старых бетонных дренажных трубах. После ужина вконец уставшая Джин, как тысячу раз до этого, легла на циновку, подложила под голову свою сумку из пальмовых листьев, завернулась в саронг и заснула. Она уже три года ложилась ночью в кровать, и не сказать что сейчас ей было очень удобно спать на полу. Она то и дело просыпалась, слушала звуки ночного леса, смотрела, как лунный свет крадется по полу, и чувствовала себя счастливой.

Наутро она имела беседу с Фатимой, Мериам и старой Зубейдой; они расположились на заднем дворе, на корточках вокруг котелков, так, чтобы их не слышали мужчины.

– Ни одного дня не проходило, чтобы я не вспомнила вашу деревню, – сказала Джин; если это и было преувеличением, то совсем небольшим. – Я жила, работала и думала: вот и они там тоже живут и работают. В Англии я трудилась в конторе, с книгами, ну, как многие наши женщины; потому что, вы ведь знаете, я небогата и должна зарабатывать себе на жизнь, пока не найду мужа, который меня прокормит, а я ведь очень привередлива.

Женщины засмеялись, а старая Зубейда сказала:

– Чудеса, как можно в конторе себе на жизнь заработать!

Мериам ответила:

– Одна женщина из наших работает в банке в Куала-Ракит. Я ее в окно видела. Она как-то так делает своими пальцами на машинке, получается «тук-тук-тук».

– Вот и я так же работала, – кивнула Джин, – на такой же машинке печатала для господина письма. А недавно умер мой дядя; мы жили далеко друг от друга, и я видела его всего один раз. Но других родственников у него не было, поэтому я получила все его деньги, и теперь мне не нужно работать, если только я сама не захочу.

Женщины одобрительно загудели. Две-три из них пересели подальше, чтобы расширить круг.

– И теперь, когда у меня появились свои собственные деньги, я еще чаще стала думать о вас – как вы, женщины Куала-Теланга, были добры к нам, пленным. И я поняла, что должна ответить вам благодарностью, и это будет подарок не для всей деревни, но только для женщин.

Женщины в кружке удивленно и благодарно зашумели.

– Правильно, – сказала старая Зубейда, – у мужчин и так всего с лихвой.

Одна-две женщины даже округлили глаза на такую дерзость.

– Я долго думала, – сказала Джин, – и решила, что это будет деревенский колодец, чтобы вам не пришлось больше по два раза на дню ходить на ручей, чтобы до чистой воды было самое большее пятьдесят шагов. Это будет колодец с прекрасной водой, чтобы вы в любое время, когда бы вам ни захотелось, могли подойти к нему и набрать в ведро прохладной чистой воды.

Опять послышался гул одобрительных голосов.

– Вокруг колодца мы положим гладкие камни, на них можно будет посидеть и поболтать, пока молодые люди помогают вам зачерпнуть воду в ведро. А прямо за колодцем будет сарай из пальмовых листьев для стирки белья. Внутри него положим рядами гладкие камни или поставим длинные бетонные скамейки, и можно будет стирать и разговаривать в стороне от мужских глаз.

Раздались восторженные крики.

– Это то, что я хочу сделать для вас в знак благодарности. Я найму бригаду землекопов, они выроют колодец, и еще я заплачу каменщикам, чтобы они обложили колодец камнем, и заплачу плотникам, пусть они построят прачечную. И еще я бы хотела, чтобы две-три опытные женщины дали мне совет насчет ее внутреннего устройства – какого размера должны быть скамьи, где будет удобно сделать бетонный бассейн и стоки для воды, и все такое. Это подарок женщинам от женщины, и на этот раз мужчины сделают все так, как мы им велим.

Начался долгий спор. Одни женщины сомневались, что мужчины позволят им устроить такой колодец, другие находили эту задумку непочтительной по отношению к матерям и бабушкам, которых в свое время и так все устраивало. Впрочем, большинство охотно ухватилось за новую идею; ее смаковали и вертели так и сяк, вдаваясь в каждую деталь и обсуждая, где должен располагаться колодец, а где прачечная, какими лучше сделать бетонные чаши и где стоит установить водяные стоки. Спустя пару часов женщины всем сердцем полюбили свой будущий колодец, и Джин порадовалась, что у них не оказалось нужды более насущной, чем эта.

Вечером Джин сидела напротив Мат Амина на маленькой веранде перед его домом, так же как она много раз сидела раньше, когда дела пленных женщин требовали обсуждения. Она потягивала кофе.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она, – я хочу отблагодарить вашу деревню, чтобы люди знали: они были добры к белым женщинам, когда те нуждались в помощи.

– Моя жена с самого утра ни о чем другом говорить не может, – ответил староста. – Женщины сказали, вы решили сделать колодец?

– Да, верно, – сказала Джин. – Это благодарность от английских мэм Куала-Телангу; и поскольку мы все были женщины, то это подарок в первую очередь для женщин. Мы жили здесь и видели, что ходить за водой на ручей, утром и вечером, каждый день – это огромный труд. В Англии я вспоминала ваших женщин и жалела их от всего сердца. Поэтому я и хочу отблагодарить Куала-Теланг, устроив колодец посреди деревни.

– Их матери и бабушки прекрасно ходили на ручей, – ответил он. – Как бы наши женщины, получив колодец, не возомнили о себе лишнего.

– Наоборот, у них останутся силы для того, чтобы служить вам, Мат Амин, честно и с любовью, – терпеливо сказала она. – Вспомните Райхану бинти Исмаил; из-за этого ручья она на четвертом месяце беременности потеряла ребенка.

Поначалу он возмутился, что она обсуждает с ним такие вещи, но затем вспомнил, что английские мэм могут говорить на любые темы.

– Целый год после этого она болела, и я не думаю, что она осталась так же хороша для своего мужа. Если вы примете мой подарок, такого ужасного случая больше не произойдет.

– Мы все ходим под Богом, и мужчины, и женщины, – заметил староста.

Джин мягко улыбнулась.

– Вы помните, Мат Амин, что сказано: «Мужчинам свойственна скупость, но Аллах заметит того, кто добр к женщинам и богобоязнен».

Он хлопнул себя по ноге и расхохотался.

– Да вы мне тысячу раз эту фразу говорили, каждый раз, как только вам что-то было нужно; а с тех пор, как вы уехали, я ее больше и не слыхал.

– Будет очень по-доброму, если вы разрешите построить для женщин колодец, – сказала Джин.

– Я так скажу, Си-Джин, – все еще смеясь, ответил он, – если уж женщинам что-то втемяшилось в голову – ну вот, например, этот колодец, который вы им наобещали, – так уж они от своего ни за что не отступятся. Но это касается всей деревни, и я должен посоветоваться с братьями.

Наутро, присев на корточки в тени магазина, мужчины начали совещание. Вскоре они послали за Джин. Она опустилась рядом с ними, как приличествует женщине, и они поинтересовались, где она предполагает сделать колодец и где – прачечную.

– Это ваша воля, – ответила Джин. – Но женщинам будет удобно, если колодец сделают перед лавкой Чай Сана, а прачечную – немного в стороне, ближе к дому Ахмеда.

Мужчины вместе с Джин направились к этому месту, чтобы со всех сторон его оценить, а деревенские женщины стояли поодаль и наблюдали, как сильные мира сего выносят важное решение, а Джин при этом беседует с ними на равных. Она не торопила их; она три года прожила с ними бок о бок и знала, насколько они неспешны в своих решениях и осторожны в принятии разных новшеств. Два дня понадобилось мужчинам, чтобы свыкнуться с мыслью о колодце и перестать опасаться божьей кары за такое нововведение.

Чтобы выкопать колодец, нужно быть искусным мастером; на всем побережье на эту работу подряжалась только одна семья, жившая милях в пяти от Куантана. Мат Амин продиктовал для них письмо, имам записал его шрифтом Джави, письмо отнесли в Куала-Ракит и положили там в почтовый ящик. Джин заказала в Кота-Бару пять мешков цемента. Теперь оставалось только ждать, как развернутся события. Все свободное время Джин или ходила по реке с рыбаками, или играла с ребятишками на пляже. Она учила их строить крепости из песка и играть в крестики-нолики, рисуя пальцем на песке. Еще она много плавала и неделю проработала на рисовом поле, помогая собирать урожай. Она столько времени прожила бок о бок с этими людьми, что теперь ей не могла быстро наскучить такая жизнь; больше того, сейчас у нее было время подумать о том, чем же стоит заняться, раз больше не нужно ходить на службу. Три недели провела Джин в праздности, и ни разу ей не стало скучно.

Не успели доставить мешки с цементом, как приехали землекопы, и вот началась работа. Землекопов было трое – седобородый старик по имени Сулейман и двое его сыновей, Якуб и Хуссейн. Целый день они ходили вокруг площадки, выбранной для колодца, и вновь и вновь проверяли, подходит ли она; наконец они принялись копать, работая на удивление аккуратно и быстро. От рассвета до заката один выбрасывал землю наверх со дна колодца, а двое других, стоя снаружи, откидывали ее в сторону. По мере своей работы они все глубже и глубже выкладывали колодец камнем, ставя на землю подпорки для нижнего ряда.

Глава семейства, старый Сулейман, постоянно разъезжая по разным деревням, строил и чинил колодцы по всему восточному побережью Малайи; от него можно было услышать много интересного. То и дело кто-нибудь из деревенских подходил к нему, смотрел, как строится новый колодец, и разговаривал со стариком о своих знакомых и родственниках с побережья. Как-то утром Джин, сидя возле него, спросила:

– Вы из Куантана?

– Из Бату Саваха, – ответил старик. – Это пару часов ходьбы от Куантана. Там наш дом, но мы обычно всегда в разъездах.

Она помолчала, потом спросила:

– А вы помните, в Куантане в первый год войны был японский комендант, капитан Сугамо?

– Конечно, – ответил старик. – Это ужасный человек, у нас гора с плеч упала, когда он уехал. После него прислали капитана Ичино, так вот он получше был.

Джин поняла, что он не знает о смерти Сугамо, и удивилась; она полагала, что Комиссия по военным преступлениям, собирая доказательства, приезжала и в Куантан.

– Капитан Сугамо уже умер, – сказала она, – его послали на Тайско-Бирманскую железную дорогу; он там ужасно зверствовал. Когда война закончилась, американцы взяли его в плен, судили за убийства и в Пенанге казнили.

– Вот и хорошо, – ответил старик. – Надо моим сказать.

Он заглянул в колодец, рассказал сыновьям новости и продолжил работу.

– В Куантане он тоже много зла натворил? – спросила Джин. Ужасное зрелище стояло у нее перед глазами, но она не могла заставить себя прямо заговорить об этом.

– Столько людей замучил, не сосчитать, – ответил Сулейман.

– Я один раз своими глазами видела. – Джин наклонила голову.

Слова бились в ней и искали выхода, и ей уже было все равно, что говорить, лишь бы не молчать.

– Мы голодали тогда и болели, а один солдат, пленный, помог нам. Японцы поймали его, приколотили его за руки гвоздями к дереву и забили до смерти.

– А я его помню, – сказал старик, – он лежал в госпитале в Куантане.

– В госпитале? – Джин подняла глаза. – Он не мог лежать в госпитале. Он умер.

– Ну, значит, это какой-то другой.

Он заглянул в колодец:

– Якуб, помнишь солдата, англичанина, которого в начале войны в Куантане распяли на дереве? Английская мэм была знакома с ним. Напомни, он что, помер?

– Да он не англичанин, – вмешался Хуссейн, – а австралиец. Его мучили за то, что он украл цыплят.

– Да я не про это, – сказал Сулейман, – я и сам помню – украл черных цыплят. Ну так он жив остался или помер?

– Капитан Сугамо велел его снять, – крикнул Якуб со дна колодца, – и вытащить из рук гвозди. И он не умер.